Глава55.Вкус дома и новые напасти

Вкус дома и кулинарная дипломатия

В те душные, пропитанные политической тревогой летние дни мне отчаянно хотелось хотя бы на несколько часов сбежать от пугающей реальности. Я все чаще вспоминала наш безмятежный Неаполь, залитую солнцем террасу и свою милую русскую повариху Настю, жену нашего верного Архипа. Она умела творить на кухне настоящие чудеса, одним только запахом пирогов возвращая нам ощущение спокойствия и родины.

Именно эта щемящая тоска по дому и уюту однажды утром решительно привела меня на нашу просторную парижскую кухню. Местная кухарка, дородная и обычно весьма строгая Карин, встретила мое появление с нескрываемым изумлением. Хозяйка особняка, графиня, спускается к очагу и просит нож? В ее французской картине мира это граничило с полнейшим безумием.

Но я была непреклонна. Вооружившись льняным фартуком и засучив рукава своего скромного платья, я объявила, что сегодня мы готовим особенное блюдо.

Объяснить Карин концепцию настоящих русских щей оказалось той еще задачей. Я просила приготовить наваристый бульон из хорошего куска свинины на кости, нарубить капусту, подготовить коренья... В процессе я вдруг поймала себя на том, что руководствуюсь не только Настиными неаполитанскими секретами, но и всплывшими из глубины сознания воспоминаниями совсем из другой жизни — из моего родного времени. Я вспоминала мамину стряпню: как она ловко шинковала капусту, как пассеровала овощи до идеального золотистого цвета, чтобы суп получился наваристым, ароматным и густым.

Карин, сначала наблюдавшая за моими кулинарными пассажами с недоверчивой опаской, вскоре втянулась в процесс. Мы вместе резали, мешали, пробовали варево с большой деревянной ложки. К полудню по нашему парижскому особняку поплыл такой дурманящий, совершенно нездешний аромат, что даже робкая Анабель выглянула из коридора, удивленно поводя носиком.

К обеду я велела накрыть стол в малой столовой. Когда лакей торжественно внес фарфоровую супницу и снял крышку, над столом поднялось облако горячего, пряного пара.

Василий Петрович, уставший после утренних депеш и ожидавший увидеть привычный французский бульон или легкое рагу, замер. Он принюхался, недоверчиво прищурился, а затем его лицо озарилось совершенно мальчишеской, искренне счастливой улыбкой. Он зачерпнул ложку, попробовал, прикрыл глаза от удовольствия и с шумом выдохнул.

— Это невероятно! Русские щи в Париже! — восторженно воскликнул граф, глядя на меня с таким обожанием, словно я только что в одиночку спасла целую армию. — Моя любимая жена создала чудо!

— При небольшой помощи Карин и старых маминых рецептов, — со смехом отозвалась я, чувствуя, как оттаивает напряжение, которое неделями копилось в моих плечах.

В тот обед мы ели горячие щи со свежим, хрустящим парижским хлебом, напрочь забыв о строгом дипломатическом политесе, о якобинцах, о Дантоне и о том, что за нашими новыми железными решетками рушился целый мир. На какие-то полчаса эта тарелка домашнего супа вернула нам ощущение безопасности, подарив тот самый спасительный якорь, который был нам так необходим, чтобы не сойти с ума в стремительно сходящем с ума Париже.

Вкус того безмятежного домашнего обеда со щами слишком быстро растаял на губах, вытесненный едким привкусом парижской гари и надвигающейся катастрофы. Июльская жара стояла невыносимая, но новости, приходившие с улицы, заставляли нас леденеть от ужаса.

Двадцать восьмого июля Василий Петрович стремительным шагом вошел в мою спальню, даже не постучав. В руке он сжимал свежий листок, от которого густо пахло типографской краской. Лицо графа было бледным и напряженным, как перед дуэлью.

— Они сделали это, Анна. Они подписали Людовику смертный приговор, думая, что спасают его, — процедил он, бросая листок на мой туалетный столик.

Я взяла бумагу. Это был перевод манифеста, изданного двадцать пятого июля герцогом Брауншвейгским, главнокомандующим объединенной австро-прусской армией.

— Читай вслух, — мрачно велел муж, наливая себе воды из графина.

Я пробежала глазами по высокопарным строкам, и мой голос дрогнул, когда я дошла до главного ультиматума: «...если дворцу Тюильри будет нанесено оскорбление, если королевской семье будет нанесён малейший вред, последует показательная месть, которая запомнится навсегда. Париж будет предан военной экзекуции и полному разрушению...»

— Безумцы! — вырвалось у меня. Я бросила листок, словно он жег мне пальцы. — Неужели они не понимают, с кем имеют дело? Это же не запугает толпу, это взорвет ее!

— Дипломатия монархов оторвана от реальности, — горько усмехнулся Василий Петрович. — Герцог Брауншвейгский искренне верит, что чернь в ужасе падет на колени перед его угрозами. Но сегодня этот манифест тысячами копий разлетелся по всему Парижу. И знаешь, каков результат? Ярость. Абсолютная, слепая ярость. Теперь для каждого санкюлота на улице этот документ — прямое и неоспоримое доказательство того, что король Людовик вступил в сговор с врагами Франции. Монарх официально стал предателем нации.

Последствия этой чудовищной политической ошибки не заставили себя долго ждать. Всего через два дня, тридцатого июля, рухнула последняя баррикада, защищавшая остатки государственного порядка.

Вечером в наш особняк тайком пробрался Жозеф. Он был без мундира, в простом темном плаще, наброшенном поверх гражданского сюртука.

— Я больше не ношу эти эполеты с гордостью, Ваше сиятельство, — хрипло произнес он, отказываясь от предложенного вина. — Сегодня Законодательное собрание издало новый указ. Отныне в Национальную гвардию официально разрешено вступать гражданам из рабочего класса. Тем самым «пассивным гражданам», которые даже не платят налогов.

Жозеф закрыл глаза, словно пытаясь отогнать страшное видение.

— Это конец Гвардии как регулярной силы. Они открыли арсеналы для всех. Пивовары, грузчики, мясники с боен, безработные бродяги — теперь они все законные гвардейцы, вооруженные ружьями и пиками. Ими больше не командуют офицеры. Ими командует слепая ненависть к королю и аристократам. Улица получила законное право убивать.

Мы с мужем переглянулись в повисшей тяжелой тишине. Особняк Воронцовых, несмотря на все его железные решетки и дипломатический статус, внезапно показался мне хрупким карточным домиком, стоящим на пути сорвавшейся с гор лавины. Я сунула руку в карман, где лежал заветный ключ от нашей маленькой, тайной мансарды на улице Сен-Тома-дю-Лувр. Час, когда нам придется бежать в трущобы, чтобы спасти свои жизни, был уже совсем близок.