глава53 Ключи и Марсельеза

Ночь за окнами особняка казалась густой и непроницаемой, словно черные чернила. Тяжелые бархатные портьеры в нашей спальне были плотно задернуты, отсекая нас от тревожного дыхания Парижа. Горели свечи, отбрасывая на стены мягкие, танцующие тени.

Василий Петрович сидел в кресле у камина в шелковом халате, задумчиво глядя на огонь, когда я, кутаясь в теплую шаль, опустилась на скамеечку у его ног.

— Василий, — тихо, но твердо начала я, нарушив уютную тишину. — Нам нужно убежище. Запасной план. На всякий случай.

Граф перевел на меня удивленный взгляд.

— Убежище? От кого, душа моя?

— От них. От толпы, от санкюлотов, от Собрания, — я нервно сцепила пальцы. — Наш особняк слишком роскошен, он как бельмо на глазу в этом квартале. Он на виду. Если... когда начнутся настоящие погромы, революционеры придут сюда в первую очередь. Железные решетки на окнах не спасут от пушек и факелов.

Василий Петрович снисходительно улыбнулся и ласково погладил меня по волосам.

— Ты позволила страхам взять верх над твоим благоразумием, Анна. Революция, по сути своей, завершена. Они получили свою Конституцию. Да, бывают эксцессы, голодные бунты, но это лишь пена на воде. К тому же, ты забываешь главное.

Он гордо расправил плечи, и в его голосе зазвучал металл уверенного в себе имперского дипломата:

— Мы — подданные Российской империи. Моя должность и наш статус — это абсолютный щит. Дипломатическая неприкосновенность священна даже для этих крикунов в Собрании. Никто не посмеет нас тронуть. Зачем господам депутатам, у которых и так на носу война с половиной Европы, наживать себе смертельные проблемы с самой Екатериной Великой? Один гневный взгляд нашей государыни стоит больше, чем вся их Национальная гвардия.

— Ты судишь их по меркам цивилизованного мира! — в отчаянии воскликнула я, поднимаясь на ноги. Мой голос задрожал от тщательно подавляемой паники. Я ведь знала, что очень скоро якобинцам будет глубоко плевать и на дипломатический этикет, и на международное право, и на гнев далекой русской императрицы. — Василий, они не цивилизованные политики, они — фанатики! Когда запахнет настоящей кровью, твой дипломатический паспорт не остановит пику санкюлота. Я настаиваю. Умоляю тебя, ради меня, ради нашего будущего... нам нужно тайное место, где нас никто не будет искать.

Граф смотрел на меня несколько долгих мгновений. Снисходительность в его глазах сменилась глубокой нежностью. Он понял, что никакие логические доводы не успокоят мою истерзанную тревогами душу.

— Хорошо, — он со вздохом взял мои руки в свои и поцеловал дрожащие пальцы. — Если это подарит тебе сон и спокойствие, я все устрою. Никто не узнает.

Мой муж всегда был человеком слова и дела. Его дипломатический опыт и связи в теневом мире Парижа сработали безупречно.

Уже через неделю, когда мы вновь остались одни в спальне, он протянул мне небольшой, ничем не примечательный ключ.

— Твоя крепость, моя тревожная птичка, — с легкой улыбкой произнес он. — Куплено сегодня утром.

— Где это? — я сжала холодный металл в ладони, чувствуя невероятное облегчение.

— Я действовал через третьих, абсолютно надежных подставных лиц. Ни мое, ни твое имя нигде не фигурируют. По документам жильем владеет некий глуховатый часовой мастер из провинции, который якобы приехал в столицу по делам, — Василий Петрович понизил голос. — Это небольшая квартира. Вернее, даже мансарда. Но она сухая, теплая и, что самое главное, абсолютно незаметная.

— В каком районе?

— Вот тут кроется главная ирония, — усмехнулся граф. — Лучший способ спрятать дерево — посадить его в лесу. Это улица Сен-Тома-дю-Лувр. Совсем рядом с дворцом Тюильри.

Я расширила глаза. Рядом с Тюильри? В самом эпицентре политических бурь, в двух шагах от королевской резиденции, где бурлят главные страсти?

— Именно так, — предвосхитив мой вопрос, кивнул муж. — Все взгляды толпы, шпионов и гвардии прикованы к самому дворцу и к роскошным особнякам знати. Никому и в голову не придет искать беглого русского графа и его супругу в крошечной каморке под самой крышей, где ютятся прачки и мелкие клерки. Там есть запасной выход на черную лестницу, выводящую в глухой переулок.

Я прижала ключ к груди. Это была поистине гениальная мысль. Если наш дом падет, мы просто растворимся в парижских трущобах под самым носом у революции.

Весна тысяча семьсот девяносто второго года пришла в Париж не с ароматом цветущих каштанов, а с удушливым запахом типографской краски, дешевого вина и надвигающейся грозы.

Двадцатого апреля случилось то, чего мы все так долго и со страхом ждали. Василий Петрович вернулся домой мрачнее тучи. Не дожидаясь, пока лакей примет его пальто, он прошел в гостиную и тяжело опустился в кресло.

— Свершилось, Анна, — глухо произнес он. — Собрание только что проголосовало. Мы в состоянии войны.

— С Австрией? — у меня перехватило дыхание, хотя я и знала, что этот день неминуем.

— Официально декрет звучит как объявление войны «королю Богемии и Венгрии», то есть императору Священной Римской империи, — граф горько усмехнулся. — Изящная словесная эквилибристика, чтобы сделать вид, будто революция воюет не с народами, а исключительно с чужеземными тиранами. Но суть от этого не меняется. Половина Европы теперь поднимет ружья.

Маховик завертелся с пугающей скоростью. Уже двадцать восьмого апреля армия под командованием генерала Рошамбо пересекла границы и вторглась в австрийские Нидерланды. Париж жил сводками с фронта, слухами и патриотической истерией.

Жозеф, которого связи моего мужа уберегли от отправки на передовую, часто заходил к нам по вечерам. Его гарнизонная служба превратилась в сущий ад из-за постоянного наплыва новобранцев.

— Вы не представляете, мадам, что творится в войсках, — рассказывал он, нервно теребя пуговицу мундира. — Энтузиазма много, а дисциплины никакой. Зато у них появилась новая страсть. Говорят, двадцать пятого апреля в Страсбурге некий офицер Руже де Лиль сочинил походный марш для Рейнской армии. Текст переписывают от руки и передают из уст в уста.

Жозеф поежился, словно от холода: — Мелодия величественная, но слова... Они поют: «Пусть нечистая кровь пропитает наши поля». Когда тысячная толпа ревет это в один голос, становится жутко. Эта песня сводит людей с ума, превращая их в фанатиков.

Пока солдаты пели будущую «Марсельезу», экономика страны летела в пропасть. Тридцатого апреля правительство, отчаянно нуждаясь в средствах на военную кампанию, выпустило декрет о печати еще трехсот миллионов ассигнатов.

Узнав об этом, Василий Петрович лишь презрительно покачал головой. — Бумага стерпит все, но рынок не обманешь. Они заливают костер войны ничем не обеспеченными бумажками. Скоро буханка хлеба будет стоить столько, что ее придется взвешивать на золотых весах.

Наши подвалы, забитые сахаром и кофе, купленными через изворотливого депутата Трюбо, и мешочки со звонким серебром в сейфе графа теперь казались не просто богатством, а единственной гарантией нашего физического выживания.

Но Собранию требовались не только деньги, но и пушечное мясо. Пятого мая вышел новый указ: приказано немедленно собрать тридцать один новый батальон.

С этого дня барабанный бой на улицах Парижа не смолкал ни днем, ни ночью. Бесконечные колонны добровольцев — часто в лохмотьях, в деревянных сабо, вооруженные старыми мушкетами и насаженными на древки косами — маршировали мимо нашего роскошного особняка.

Маленькая Анабель, заслышав этот ритмичный, грозный грохот сотен шагов, испуганно пряталась за тяжелыми бархатными портьерами моей спальни, сжимаясь в комочек. А я, глядя на это море вооруженных, озлобленных и голодных людей, все чаще нащупывала в кармане платья заветный ключ от нашей неприметной мансарды у Тюильри. Война началась на границах, но я всем нутром чувствовала: очень скоро она придет на улицы Парижа.