глава 48.Портрет кисти революции

После ночного нападения наш особняк спешно превращался в крепость. Стук молотков кузнецов, устанавливавших тяжелые железные решетки на окна первого этажа, и скрежет новых засовов на дверях действовали на нервы. Чтобы отвлечь меня от мрачных мыслей и скрасить томительное ожидание, Василий Петрович решил сделать мне подарок. Он пригласил в дом модного парижского художника, чье имя сейчас было у всех на слуху среди просвещенной публики.

Живописец оказался молодым, щегольски одетым мужчинам с копной непослушных темных кудрей и живым, проницательным взглядом. Он осмотрел меня в моем новом «патриотическом» платье из , без пудры и корсета, и удовлетворенно кивнул.

Работа закипела. Позировать по нескольку часов в день оказалось делом невероятно утомительным. Спина затекала, шея немела, а улыбка застывала на лице натянутой маской. К счастью, мой мучитель оказался на редкость болтливым парнем. Его рот не закрывался ни на минуту, пока кисть порхала по холсту, и это спасало меня от скуки.

Художник знал все последние парижские сплетни, от кулуаров Законодательного собрания до театральных гримерок. — О, мадам, вы не представляете, что творится в клубе Фельянов! — весело щебетал он, прищурив один глаз и делая мазок. — Они так гордятся своей умеренностью, но их авторитет тает, как весенний снег. А в Тюильри... ах, бедный Людовик! Говорят, его вето на декрет об эмигрантах взбесило парижских прачек больше, чем нехватка сахара. К слову о сахаре — вы слышали, что мадам де Сталь устроила грандиозный скандал в своем салоне?..

Я слушала его легкую, искрометную болтовню, удивляясь тому, как уживаются в парижанах эта беспечность и близость катастрофы. Они обсуждали фасоны шляпок и любовные интриги депутатов прямо на пороге бездны.

Через неделю изнурительных сеансов работа была завершена. Граф вошел в мастерскую, чтобы оценить результат, и замер в восхищении.

— Потрясающе! — искренне воскликнул Василий Петрович, approaching to the easel. — Это шедевр, сударь. Какая пластика, какая глубина!

Я подошла ближе и удивленно приподняла брови. Художник почему-то изобразил меня не в интерьере нашей гостиной, а на фоне дикого, густого леса и туманных, величественных гор. В этом портрете не было ничего от слащавой, пудреной манерности эпохи Людовика XV. Силуэт был строгим, почти античным, а природа на заднем плане дышала романтической свободой и первозданной мощью. Пожалуй, в этом фоне отразилась моя тоска по покою и неаполитанским далям, о которых я так часто думала во время сеансов.

— Рад, что угодил вашему сиятельству, — кудрявый мастер изящно раскланялся, принимая кошелек с золотыми монетами.

Пока муж провожал гостя и отдавал распоряжения слугам бережно вывесить холст в гостиной, я подошла к картине вплотную. В самом углу, на фоне нарисованного замшелого камня, красовалась четкая, размашистая подпись мастера: David.

В моей голове словно разорвалась петарда. Холод прошил меня от макушки до пят.

«Давид?! — мысленно вскрикнула я, едва сдерживая дрожь. — Тот самый Жак-Луи Давид?!»

Я во все глаза смотрела на картину, и перед моим внутренним взором из глубин памяти двадцатого века начали всплывать страшные и великие образы. Тот самый Давид, который написал «Клятву Горациев» и «Смерть Сократа». Тот самый Давид, который уже совсем скоро станет ярым якобинцем, близким другом Робеспьера и Марата. Человек, который проголосует за казнь короля, возглавит революционный Террор в искусстве и станет режиссером кровавых массовых празднеств на площади Революции. Тот, кто сделает быстрый, безжалостный карандашный набросок бледной Марии-Антуанетты, сидящей в телеге по пути к гильотине... А потом, выжив в термидорианском перевороте, станет придворным живописцем Наполеона и увековечит его коронацию.

Я подошла к окну, за которым кузнецы заканчивали приваривать железные решетки. Человек, который только что весело болтал со мной о парижских сплетнях и кудрями которого я мысленно восхищалась, был одним из будущих титанов и палачей этой революции. История не просто стучалась в наши двери — она заходила в наш дом, пила наше вино и писала мои портреты. И от этого осознания решетки на окнах особняка показались мне слишком тонкими и ненадежными.