глава47.Парижские ночи

Ноябрьский ветер с воем бился в высокие окна нашего особняка, швыряя в стекла пригоршни колючего дождя. В кабинете было тепло, но от новостей, которые приносили свежие газеты, веяло могильным холодом.

Василий Петрович сидел в своем любимом кресле у камина. В последнее время он читал прессу в мрачном молчании, и морщина между его бровями становилась все глубже.

— Они окончательно сошли с ума, — наконец произнес он, опуская на колени свежий номер столичной газеты. — Собрание решило играть с огнем.

— Что там? Новые декреты? — я отложила вышивку, предчувствуя недоброе.

— Девятого ноября они выпустили указ, касающийся эмигрантов, — голос мужа звучал сухо и жестко, но я улавливала в нем сдерживаемый гнев. — Всем аристократам, покинувшим Францию, приказано вернуться до первого января тысяча семьсот девяносто второго года.

— А если они откажутся?

— Тогда их имущество будет немедленно конфисковано в пользу нации, а сами они будут заочно приговорены к смертной казни как изменники. Смертный приговор за то, что люди спасали свои жизни, Анна!

Я содрогнулась. Мои мысли метнулись к Мишелю, нашему недавнему «конюху», который лишь на прошлой неделе тайно покинул Париж с выправленными Василием Петровичем документами, направляясь в спасительный Неаполь. Успел ли он пересечь границу до того, как этот безумный закон вступит в силу?

— Но ведь король должен утвердить этот декрет? — спросила я, цепляясь за остатки хваленой законности, в которую еще недавно так верил мой муж.

— Людовик попытался проявить твердость, — горько усмехнулся граф. — Одиннадцатого ноября он наложил свое конституционное вето на этот кровожадный декрет. Но, испугавшись гнева Собрания, он одновременно отправил публичное послание своим братьям, умоляя их вернуться во Францию, чтобы доказать лояльность короны и успокоить народ.

— Графы Прованский и д’Артуа? — я покачала головой, вспоминая этих надменных принцев. — Они ни за что не вернутся в этот бурлящий котел.

— И они не вернулись. Газеты уже печатают их ответ, — муж брезгливо отбросил листы на столик. — Они официально отказались подчиниться воле монарха. Их предлог звучит как пощечина всему Законодательному собранию. Братья заявили, что отказываются возвращаться, ссылаясь на «моральное и физическое пленение, в котором содержится король».

В кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.

— Это капкан, Василий, — тихо сказала я, озвучивая то, что мы оба прекрасно понимали. — Своим вето король только разъярит радикалов, которые теперь открыто назовут его покровителем врагов нации. А ответ его братьев... он доказывает всей Европе и самим французам, что сентябрьская Конституция — это фикция, а Людовик — просто заложник в золотой клетке.

Граф не ответил. Он смотрел на огонь, и в отсветах пламени его лицо казалось бесконечно уставшим. Иллюзия мирной, конституционной монархии, в которую он так отчаянно пытался верить после летних бурь, рассыпалась на наших глазах, стремительно превращаясь в пепел. Никто больше не хотел договариваться — ни Собрание, ни эмигранты за границей. И заложниками этой патовой ситуации теперь были мы все.

В ту ночь Париж показал нам свое истинное, уродливое лицо. Мы проснулись далеко за полночь от глухого удара внизу и звона разбитого стекла. Кто-то ломал входные двери и пытался выставить окно на первом этаже, выходящее в глухой переулок.

Василий Петрович мгновенно вскочил с постели. Не говоря ни слова, он достал из потайного ящика комода заряженные пистолеты.

— Оставайся здесь и запри дверь! — скомандовал он, накидывая халат, и бросился вниз, к лестнице, откуда уже доносились крики слуг и грохот выстрелов.

Оставаться в стороне? Ну уж нет. Я слишком хорошо понимала: в такие ночи закон спит, а толпа не щадит никого. Я бросилась к оружейному шкафчику в кабинете мужа. Мои руки дрожали, но память тела сработала безупречно — два тяжелых английских пистолета привычно легли в ладони.

Распахнув окно на втором этаже, я выглянула в темноту. Внизу, в свете тусклого фонаря, копошились с полдюжины теней. Они били прикладами в дубовые створки дверей. Один из них, заметив движение наверху, вскинул мушкет. Пуля со свистом впилась в каменную кладку в дюйме от моего плеча, осыпав меня крошкой.

Я не стала раздумывать. Взвела курок, прицелилась в темный силуэт и плавно нажала на спуск. Отдача больно ударила в кисть, оглушительный грохот разорвал ночную тишину, и внизу кто-то истошно взвыл. Я тут же выстрелила из второго пистолета, заставив нападавших отшатнуться от дверей и броситься в укрытие.

В этот момент с конца улицы донесся мерный топот подкованных сапог и зычный приказ. Вспыхнули факелы. Патруль Национальной гвардии! Завидев солдат, бандиты мгновенно растворились в темноте парижских подворотен, оставив на брусчатке лишь кровавый след.

Когда я спустилась в холл, муж и заспанный, в наспех накинутом мундире Жозеф уже впускали в дом офицера патруля.

— Хвала небесам, вы вовремя, лейтенант! — Жозеф крепко пожал руку молодому военному, чье лицо было покрыто копотью и пылью. — Граф, леди Анна, позвольте представить: лейтенант Жорж Леру. Мы вместе служили в первом батальоне. Мой хороший приятель.

Лейтенант Леру снял шляпу и учтиво, но весьма устало поклонился.

— Ваше сиятельство, мадам. Могу только восхититься вашей выдержкой. Я видел вспышки выстрелов из окна второго этажа. Весьма метко, смею заметить.

— Моя супруга умеет постоять за себя, — Василий Петрович обнял меня за плечи, и я почувствовала, как бешено колотится его сердце. — Что это было, лейтенант? Обычные грабители или... политика?

Жорж Леру горько усмехнулся:

— Сейчас в Париже грань между грабителем и «патриотом» стерлась до неузнаваемости. Такие случаи — не редкость, а скорее пугающая обыденность. Банды рыщут по богатым кварталам. Ищут спрятавшихся аристократов или просто наживу, прикрываясь революционными лозунгами. Полиция бессильна, а нас слишком мало.

Лейтенант прошелся по раскуроченному холлу, осматривая поврежденные двери и выбитое окно.

— Мой вам совет, сударь, — он серьезно посмотрел на графа. — Не полагайтесь на удачу и патрули. Закажите кузнецу тяжелые железные решетки на все окна, что выходят наружу. А на двери поставьте крепкие засовы и дополнительные замки. Превратите свой дом в крепость, иначе в следующий раз они придут с пушками или подожгут особняк.

Мы с мужем переглянулись. Запах пороха, все еще висевший в воздухе, и слова молодого офицера окончательно развеяли все иллюзии. Париж больше не был цивилизованной столицей — он превратился в дикие джунгли, где выживал лишь тот, кто был готов встретить опасность с оружием в руках.