Глава 4.Ужин с Талейраном.

Апрель тысяча семьсот восемьдесят девятого года принес в Париж робкое, обманчивое весеннее тепло. Лед на Сене наконец-то растаял, но политические льды, сковавшие Францию, только начинали с жутким треском ломаться.

Несмотря на хлебные бунты и напряженное ожидание открытия Генеральных штатов, высший свет Парижа продолжал жить по своим незыблемым правилам. В особняках Сен-Жерменского предместья по-прежнему давали званые ужины. И мой муж, словно опытный паук, плетущий свою паутину, регулярно собирал в нашей малой столовой самых интересных и, главное, самых перспективных политических игроков.

В тот вечер состав гостей был немногочисленным, но исключительно статусным. Однако всё мое внимание было приковано к одному-единственному человеку, чье появление предварял ритмичный, слегка волочащийся звук шагов и глухой стук трости о наборный паркет нашего холла.

В гостиную вошел Шарль Морис де Талейран-Перигор. Епископ Отёнский.

Мой внутренний историк из двадцать первого века буквально задохнулся от восторга и профессионального трепета. Передо мной во плоти стоял «Хромой бес». Гений интриги. Человек, который предаст абсолютно всех — монархию, Директорию, Наполеона, Бурбонов, — но никогда не предаст Францию и, что самое главное, самого себя. Абсолютный, непревзойденный чемпион мира по политическому выживанию.

Ему было тридцать лет. Бледное, словно вылепленное из воска лицо с чуть вздернутым носом, припудренные волосы и холодные, невероятно умные, пронизывающие насквозь глаза. Из-за врожденной травмы ноги он сильно хромал, тяжело опираясь на элегантную трость, но нес свое увечье с таким небрежным, аристократическим достоинством, что оно казалось не недостатком, а некой особой, дьявольской привилегией.

— Ваше Преосвященство, — Василий Петрович шагнул навстречу гостю. Два мастера дипломатии встретились взглядами, и воздух в комнате на секунду уплотнился от столкновения двух колоссальных интеллектов.

— Граф Воронцов. Истинно счастлив видеть вас в Париже, — голос Талейрана оказался мягким, вкрадчивым, обволакивающим, как дорогой шелк. Он перевел взгляд на меня и, чуть припадая на правую ногу, приблизился. — А это, должно быть, ваша несравненная супруга. Говорят, северные льды рождают самые ослепительные бриллианты. Слухи, как всегда, преуменьшили реальность.

Он изящно поклонился и едва ощутимо коснулся губами моей руки. От него пахло тонким мускусом и... абсолютной властью.

— Благодарю вас, монсеньор, — я ответила ему легкой, совершенно светской улыбкой, но мой взгляд остался твердым. — Слышала, что ваш ум столь же остер, сколь дальновидно ваше зрение. Надеюсь, парижские туманы не мешают вам видеть горизонт.

Талейран чуть прищурился. В его бледных глазах мелькнуло искреннее удивление, мгновенно сменившееся заинтересованностью. Он явно не ожидал от молодой русской графини скрытых политических метафор.

— Горизонт нынче затянут тучами, мадам, — мягко парировал он. — Но умный человек всегда знает, с какой стороны подует ветер.

За ужином беседа текла плавно, перескакивая с обсуждения нового сорта бургундского на итальянскую оперу. Но когда слуги подали десерт и оставили нас одних, Василий Петрович виртуозно перевел разговор на главную тему сезона.

— Что вы думаете о грядущих Генеральных штатах, Ваше Преосвященство? — как бы между прочим поинтересовался граф, отрезая кусочек груши. — Двор возлагает на них большие финансовые надежды.

Талейран изящно промокнул губы салфеткой и откинулся на спинку стула.

— Двор, мой дорогой граф, возлагает надежды на то, чтобы подстричь овцу, не разбудив при этом волка, — епископ Отёнский позволил себе тонкую, почти змеиную улыбку. — Они думают, что Третье сословие придет, отдаст свои деньги и покорно разойдется по домам. Но боюсь, времена изменились. Нам, духовенству и дворянству, придется... поделиться привилегиями. Если мы хотим сохранить свои головы на плечах.

Василий Петрович одобрительно кивнул. Он нашел человека, который, в отличие от слепых версальских павлинов, видел реальность такой же, какой видели ее мы.

После ужина мужчины удалились в малую курительную комнату. Там, в густом сизом дыму отличных голландских сигар, был накрыт ломберный столик.

Я сидела неподалеку в кресле с рукоделием, слушая стук костяшек и шелест карт, и с замиранием сердца наблюдала за этой партией. Формально они играли в пикет, но мой мозг жительницы двадцать первого века воспринимал это исключительно как игру в покер.

Это была не игра в карты. Это был высочайший класс психологического фехтования. Ни один мускул на лице Василия Петровича не дрогнул, когда он поднимал ставку. Лицо Талейрана оставалось бесстрастным, как посмертная маска, когда он скидывал карты. Они прощупывали друг друга, искали слабые места, проверяли границы дозволенного.

Мой муж, этот умный, циничный лис екатерининской эпохи, наконец-то нашел себе в Париже абсолютно идеального партнера — такого же прагматика, не обремененного лишними иллюзиями.

— Скажите, монсеньор, — Василий Петрович медленно сдал карты. — Вы читали брошюру аббата Сийеса? Ту самую, про Третье сословие.

Талейран взял свои карты, небрежно развернул их веером и даже бровью не повел.

— Любопытное чтиво, граф. Аббат весьма красноречив. Но, как мы с вами знаем, слова даны человеку для того, чтобы скрывать свои мысли.

— И какова же ваша мысль, Шарль Морис? — мой муж сделал свой ход, пристально глядя на епископа. — Вы, представитель первого сословия, епископ церкви... Вы готовы встать на сторону тех, кто эти церкви завтра начнет жечь?

Талейран не возмутился. Он не стал бить себя кулаком в грудь и клясться в верности королю или Папе Римскому. Он просто сделал ответный ход, забирая взятку.

— Я служу не церкви и не королю, граф. Я служу Франции, — мягко, с пугающей откровенностью произнес Хромой бес. — Если Франция решит, что ей больше не нужна монархия, я не стану тонуть вместе с кораблем. Я просто построю новый корабль.

Василий Петрович посмотрел на Талейрана долгим, уважительным взглядом и медленно опустил свои карты на сукно.

— Вы выиграли эту партию, Ваше Преосвященство.

— С вами играть — истинное удовольствие, граф Воронцов. Вы из тех редких людей, кто умеет проигрывать малое, чтобы сохранить главное.

Когда карета Талейрана, громыхая по брусчатке, покинула наш двор, Василий Петрович подошел к камину и налил себе коньяка. Его глаза горели азартом.

— Каков хитрец, а? — с восхищением произнес муж, поворачиваясь ко мне. — Дьявол во плоти. Он продаст их всех, Анна. Всю эту версальскую свору вместе с Марией-Антуанеттой. Он уже прикидывает, как выгодно вложиться в будущий бунт.

Я смотрела на своего мужа и чувствовала странную, извращенную гордость. В этом кабинете только что сошлись два мастодонта политического цинизма.

— И что самое главное, Василий Петрович, — тихо ответила я, подходя к нему и беря из его рук бокал, чтобы сделать глоток. — Такие, как он, всегда выживают. Они как вода — принимают форму любого сосуда. И, глядя на вас сегодня, я еще раз убедилась, что мой собственный муж обладает абсолютно тем же талантом непотопляемости.

Граф рассмеялся, обнимая меня за плечи. Хромая дипломатия Талейрана только что подтвердила наш собственный диагноз: монархия была больна смертельно. И мы, как и гениальный епископ, уже строили свой спасательный ковчег, прочный и готовый к отплытию, когда хлынут первые волны кровавого потопа.