Глава31.План графини Воронцовой

Весь день я готовилась к генеральному сражению. Я мысленно выстраивала аргументы, подбирала исторические примеры, репетировала интонации — от молящих до категоричных. Я была уверена, что мой прагматичный, расчетливый муж, узнав о моей безумной идее похитить наследника французского престола, придет в ужас и категорически запретит даже думать об этом.

Но я зря тревожилась. Моя идея совершенно не испугала графа.

Когда вечером, оставшись наедине, я на одном дыхании, с горящими глазами выложила ему свой план спасения Луи-Шарля, Василий Петрович не стал кричать или хвататься за сердце. Он лишь долго смотрел на меня, отложив книгу на столик, а затем его губы тронула мягкая, снисходительная и невероятно теплая улыбка.

— У тебя бесстрашное сердце, душа моя, — произнес он, качая головой.

— Спасибо, — я с облегчением выдохнула, чувствуя, как спадает внутреннее напряжение.

— И легкомысленная голова, уж прости, — тут же добавил он с легкой иронией, поднимаясь с кресла и подходя ко мне. — Ты предлагаешь мне украсть дофина Франции из-под носа Национальной гвардии. За такое, моя милая, нас не просто казнят — нас четвертуют на Гревской площади.

— Но вы не сказали «нет», Василий Петрович, — я с надеждой заглянула в его глаза, уловив в них тот самый азартный блеск, который появлялся каждый раз, когда он садился за карточный стол с Талейраном или обводил вокруг пальца австрийского императора.

Позже, когда слуги были отпущены и тяжелые дубовые двери нашей спальни надежно заперты на засов, мы перешли к деталям.

Мы сидели на краю огромной кровати, в полумраке, освещаемом лишь пламенем камина. Говорили мы исключительно на русском языке, быстром и тихом. В особняке, где каждый второй слуга-француз мог оказаться информатором новой власти, наш родной язык был лучшим и самым надежным шифром.

— Охрана Тюильри продажна, это факт, — задумчиво рассуждал граф, потирая подбородок. — Лафайет думает, что его синие мундиры — это оплот неподкупности. Вздор. Люди месяцами не получают нормального жалования. Золото откроет любые двери на черной лестнице дворца.

— Нам нужна замена, — так же по-русски, деловито продолжала я. — Мальчик из приюта, смертельно больной, чтобы подмена не вскрылась хотя бы несколько дней.

— Жозеф найдет, — кивнул Василий Петрович. — У него есть связи среди врачей в Отель-Дьё, лечащих бедноту. Корзина с грязным бельем, тележка зеленщика или двойное дно в карете лекаря — вынести ребенка из дворца можно. Охрана смотрит на входящих, но редко проверяет мусор, который вывозят.

Я слушала его, и мое сердце радостно колотилось. Мой старый гвардеец, организатор дворцовых переворотов, взялся за дело.

— Это возможно, — уверенно подытожила я, чувствуя, как план обретает плоть и кровь. — Но самое сложное — вывезти мальчика из страны. Заставы перекроют, Лафайет наверняка разошлет гонцов во все концы, как только подмена вскроется.

Василий Петрович посмотрел на меня с той самой умудренной печалью человека, который слишком хорошо знает природу власти и человеческих душ. Он накрыл мою ладонь своей и отрицательно покачал головой.

— Вывезти его за границу — это вопрос логистики, фальшивых паспортов и хороших лошадей, Аннушка. Это решаемо. Нет, самое сложное — другое.

— Что же?

— Самое сложное — уговорить королеву, — глухо ответил граф.

Я удивленно моргнула. — Уговорить мать спасти своего ребенка от тюрьмы и смерти? Да она должна ухватиться за эту соломинку!

— Вы рассуждаете как нормальная, любящая женщина, Анна, — муж тяжело вздохнул. — Но Мария-Антуанетта — королева. Она живет в иллюзиях. Она до сих пор верит, что европейские монархи придут им на помощь, что народ одумается, что власть вернется к Бурбонам. Отдать наследника престола в чужие руки, иностранцам, позволить увезти его в неизвестность, да еще и подкинуть вместо него в королевскую спальню простолюдина...

Граф сделал паузу, и в тишине спальни было слышно, как трещат поленья в огне.

— Для нее согласиться на этот план — значит признать свое абсолютное, тотальное поражение. Признать, что монархия рухнула, и что они обречены. Ее материнская любовь будет бороться с ее гордыней, Анна. И я не уверен, что любовь победит. Одно дело — играть в пастушек в Трианоне, и совсем другое — отдать своего сына навсегда, чтобы он выжил простым человеком, потеряв корону Франции.

Его слова обрушились на меня ледяным душем. Мой план, казавшийся таким стройным и логичным с точки зрения шпионской операции, разбивался о психологию австрийской принцессы. Чтобы спасти принца, нам предстояло пробить стену не из кирпича и гвардейских штыков, а из королевского тщеславия и слепоты. И это действительно пугало больше всего.