Глава 28.Пепел Пикардии.

Сентябрь тысяча семьсот девяностого года принес в Париж первые холодные ветра, срывавшие с деревьев пожелтевшую листву. Наш дом жил по строгим правилам осажденной крепости, и каждое новое лицо в его стенах вызывало у меня рефлекторную настороженность.

Поэтому, когда однажды утром я спустилась к завтраку и увидела в столовой незнакомого юношу в скромной ливрее, подающего кофейник, мой внутренний радар немедленно забил тревогу.

Юноша совершенно не походил на привычных крепких и расторопных парижских слуг. Это был очень худой, болезненно бледный молодой человек лет восемнадцати, с густой копной темных волос и огромными, застывшими в какой-то вечной, непроницаемой печали карими глазами.

Когда он ставил кофейник на стол, его тонкие, лишенные мозолей пальцы заметно дрожали, а серебряный поднос звякнул о столешницу куда громче, чем предписывал этикет хорошего дома.

— Зачем нам еще один слуга, Василий Петрович? — тихо спросила я мужа, когда юноша, изящно поклонившись, вышел из столовой. — Разве Архип и его ребята не справляются?

Граф, невозмутимо отрезая кусочек паштета, даже не поднял глаз от тарелки.

— Чтобы помогать Архипу, конечно, душа моя, — ровным, ничего не выражающим голосом ответил он. — Дом большой, лишние руки перед наступлением зимы нам не помешают. Зовут его Франсуа.

Я подозрительно прищурилась, но спорить за завтраком не стала. Однако в последующие дни я принялась внимательно наблюдать за этим таинственным «помощником».

Мой аналитический ум быстро сделал выводы: слугой Франсуа был просто отвратительным. Он держал тряпку для пыли так, словно это была ядовитая змея. Он путался в коридорах, забывал распоряжения и совершенно не умел чистить серебро. Но самым странным было то, что наш суровый Архип, который обычно за малейшую провинность сдирал с лакеев три шкуры, странным образом сквозь пальцы смотрел на эту вопиющую нерасторопность.

Более того, Франсуа то и дело исчезал. Я частенько находила его не на кухне, а в нашей библиотеке: он забывал о метле и «зависал» над открытыми томами Расина или Монтеня. А иногда он просто сидел на широком подоконнике в дальнем коридоре, обхватив колени руками, и часами, не мигая, смотрел в окно на моросящий парижский дождь. В его позе было столько безысходного, глухого отчаяния, что у меня сжималось сердце.

Вечером, когда двери нашей спальни плотно закрылись и мы с мужем остались одни, я решила, что с меня довольно этих шпионских игр в моем собственном доме.

Я села за туалетный столик, расчесывая волосы, и, глядя на отражение Василия Петровича, снимающего камзол, твердо сказала:

— А теперь, мой дорогой, давайте оставим сказки про «помощь Архипу» для Национальной гвардии. Я требую объяснений. Кто такой этот Франсуа на самом деле? И почему он читает по-латыни лучше, чем чистит ваши сапоги?

Граф замер. Он тяжело вздохнул, подошел ко мне и опустил свои большие, теплые руки на мои плечи. В зеркале я увидела, как его лицо стало суровым и бесконечно усталым.

— От твоих глаз ничего не утаишь, Аннушка, — тихо произнес он. — Ты права. Никакой он не слуга. Это виконт де Ламет. Сын старого графа де Ламет, с которым я когда-то имел честь дружить.

Мои руки с гребнем безвольно опустились на колени. Виконт. Мальчишка-аристократ в ливрее лакея, прячущийся в нашем доме.

— Зачем он здесь? — прошептала я.

— Меня попросили его приютить на время. Старые, надежные друзья, — Василий Петрович отошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. — Он пробудет у нас, пока Жозеф не найдет безопасную оказию переправить его из Франции к родственникам в Австрию.

— Что случилось с его семьей? — у меня перехватило горло от страшной догадки. Я вспомнила те безумные, пустые карие глаза мальчика, в которых застыл невыразимый ужас.

Граф обернулся. Его голос дрогнул, выдавая глубокую, скрытую боль старого аристократа, наблюдающего гибель своего сословия.

— Крестьянский бунт. То, что они сейчас называют «Великим страхом», — глухо ответил муж. — Толпа вооруженных вилами и факелами крестьян пришла ночью. Их родовой замок в Пикардии спалили дотла. И не просто спалили... Всю семью вырезали. Старого графа, графиню, двух его младших сестер... Никто не выжил. Никто, кроме него.

Я судорожно прикрыла рот рукой, подавляя вскрик.

— Он выжил лишь чудом, Анна, — продолжил Василий Петрович, подходя ко мне и садясь на край кровати. — Он был в отъезде, гостил у друга в соседнем департаменте. Вернулся, когда на месте его дома уже дымились руины. Друзья его отца успели перехватить мальчика, переодели в лохмотья и тайно привезли в Париж, ко мне, потому что наш дом — одно из немногих мест, куда еще не смеют вламываться с обысками.

В спальне повисла тяжелая, густая тишина. Иллюзия того, что революция — это лишь газетные статьи и митинги в Пале-Рояле, рухнула окончательно. Революция была здесь, в нашем доме, в лице этого бледного, осиротевшего мальчика, у которого в одночасье отняли всё: семью, дом, имя и будущее.

Я медленно поднялась, подошла к мужу и крепко обняла его, прижимаясь лицом к его груди.

— Бедный ребенок... — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Пусть читает книги в нашей библиотеке, Василий Петрович. И пусть смотрит в окно. Если кто-то из Секции сунется в наш дом с вопросами о новых слугах, я лично спущу их с лестницы. Мы вытащим его отсюда.

Граф крепко прижал меня к себе, зарывшись лицом в мои волосы.

— Я знал, что ты поймешь, моя смелая девочка. Мы спасем его. Слово Воронцова.

В эту ночь мы долго не могли уснуть, прислушиваясь к завыванию парижского ветра за окном. А на следующий день я сама, ни слова не говоря, принесла в библиотеку, где снова прятался Франсуа, тарелку с горячими пирожками и положила ее рядом с томиком Монтеня. Юноша поднял на меня свои огромные, полные боли глаза, и я просто ободряюще, по-матерински улыбнулась ему, давая понять: здесь он в безопасности.