Глава 1. Замерзшая Сена и возвращение в Сен-Жерменское предместье

Январь тысяча семьсот восемьдесят девятого года выдался во Франции таким, словно Господь в небесной канцелярии случайно перепутал климатические карты и обрушил на беспечный Париж суровые морозы нашего родного Петербурга.

Наша тяжелая дорожная карета, обитая изнутри плотным бархатом для сохранения тепла, медленно ползла по обледенелым улицам французской столицы. Колеса с мерзким, скрежещущим хрустом ломали ледяную корку, покрывшую брусчатку. За мутными, заиндевевшими стеклами экипажа проплывал город, который я помнила совершенно иным — полным солнца, легкомысленного смеха, ароматов свежей выпечки и дорогих духов.

Теперь же Париж казался вымершим, съежившимся от невиданной стужи. Сена, гордость и главная артерия города, превратилась в мертвую белую змею — река промерзла настолько глубоко, что по ее сплошному ледяному панцирю смельчаки переходили с берега на берег пешком, рискуя лишь поскользнуться, но не провалиться под лед. Деревья стояли голые, черные, похожие на скрюченные пальцы мертвецов, тянущиеся к низкому, беспросветно-серому небу.

Я сидела, забившись в самый угол кареты, укутанная в две тяжелые собольи шубы поверх шерстяного платья, и все равно не могла унять мелкую, противную дрожь. Мои ноги, обутые в меховые сапожки и покоящиеся на нагретых кирпичах, которые заботливый Архип регулярно менял на постоялых дворах, казались ледяными колодками. Мой внутренний житель двадцать первого века, привыкший к благам центрального отопления, тихо и жалобно скулил, мечтая о горячей неаполитанской ванне или хотя бы о банальном современном радиаторе.

Но физический холод был ничто по сравнению с тем леденящим ужасом, который сковывал мою душу по совершенно иной причине.

Тысяча семьсот восемьдесят девятый год.

Эта дата пульсировала в моем мозгу, как сигнал воздушной тревоги. Я знала ее со школьной скамьи. Любой человек из моего времени, даже самый отъявленный двоечник, слышал о Великой французской революции, о гильотине, о якобинском терроре и реках крови, которые очень скоро зальют эти замерзшие мостовые. Моя внутренняя «Кассандра» билась в форменной истерике. Глядя на изможденные, посиневшие от холода лица парижских бедняков, жавшихся к стенам домов в поисках защиты от пронизывающего ветра, я видела не просто нищих — я видела будущих санкюлотов. Я знала, что у нас в запасе всего несколько месяцев до того момента, как этот пороховой погреб взлетит на воздух.

Василий Петрович сидел напротив меня. В отличие от меня, он казался совершенно невозмутимым. Граф был облачен в дорожный сюртук на лисьем меху, его воротник был поднят, а на коленях лежал массивный дорожный сундук с документами. Его спокойное, мужественное лицо с характерной ироничной складкой упрямых губ выражало лишь легкую досаду на дорожные неудобства.

— Вы совершенно посинели, пташка моя, — с нежностью, но и с легкой усмешкой произнес муж, перехватывая мой затравленный взгляд. Он протянул руку в лайковой перчатке и ободряюще сжал мое плечо сквозь слои меха. — Держитесь. Мы почти прибыли. Сен-Жерменское предместье уже за следующим поворотом. Наш особняк, конечно, не итальянская вилла, но я приказал растопить камины за сутки до нашего приезда.

— Василий Петрович, — мой голос дрогнул то ли от холода, то ли от нервного напряжения. — Зачем мы вообще сюда вернулись? Оставили теплый, безопасный Неаполь... Оставили наших персидских котов! Эта страна... она больна. Вы разве не чувствуете, как здесь пахнет? И это отнюдь не запах фиалок.

Граф тяжело вздохнул, его серые глаза потемнели, мгновенно утратив светскую расслабленность.

— Я чувствую, Аннушка. Поверьте старому дипломату, я чую запах грозы задолго до того, как ударит первый гром. Именно поэтому мы здесь. Дела Империи не ждут, когда выглянет солнышко. Петербург требует моего присутствия поближе к Версалю, чтобы понимать, насколько глубока трещина под троном французского короля. К тому же, нам необходимо лично уладить вопросы с нашими французскими активами. Оставлять их сейчас здесь без присмотра было бы верхом легкомыслия.

Наша карета, наконец, тяжело ввалилась в распахнутые чугунные ворота нашего особняка в Сен-Жерменском предместье — самом аристократическом, самом фешенебельном и, как я теперь знала, самом обреченном районе Парижа.

Во внутреннем дворе нас уже встречала целая армия слуг во главе с нашим невозмутимым Архипом. Едва дверца экипажа отворилась, на нас обрушился ледяной порыв ветра. Я выскользнула из кареты, опираясь на сильную руку мужа, и мы поспешили внутрь.

Особняк встретил нас гулким эхом шагов и относительным теплом. Камины в главной анфиладе действительно пылали, пожирая целые горы драгоценных по нынешним временам дров, но высокие потолки с лепниной и огромные окна все равно не давали помещениям прогреться до конца. Изо рта при разговоре вырывались едва заметные облачка пара.

Моя верная Даша и подоспевшая Настасья тут же бросились снимать с меня тяжелые шубы, причитая вполголоса на суровую парижскую погоду и «бестолковые хранцузские печи».

— Батюшки-светы, матушка графиня, да как же в таких хоромах жить-то? Продувает насквозь! — ворчала Настасья, кутаясь в пуховый платок. — То ли дело наши, смоленские изразцовые печи! Раз натопил — три дня дух держится!

— Ничего, Настасья, согреемся, — процедила я сквозь стучащие зубы, кутаясь в шаль, которую мне подала Даша. — Принеси-ка нам лучше горячего чаю с медом, да поживее.

Василий Петрович, едва сбросив дорожный плащ и не дав себе ни минуты на отдых после изматывающего пути, тут же прошел в свой кабинет.

— Архип! Позови барона Жозефа ко мне. Немедленно. И принесите чернила, мои, кажется, замерзли в дороге, — властно скомандовал граф, на ходу расстегивая сюртук.

Я, ведомая женским любопытством и тревожным предчувствием, проскользнула в кабинет следом за мужем и бесшумно опустилась в глубокое кресло у самого камина, протянув озябшие руки к спасительному огню.

Через несколько минут на пороге появился Жозеф. Наш секретарь, обычно безупречно элегантный, сейчас выглядел слегка помятым с дороги, а кончик его носа предательски покраснел от холода. Оставив свою юную супругу Бьянку отогреваться в отведенных им комнатах, он явился по первому зову своего патрона, сжимая под мышкой толстую кожаную папку с векселями.

— Вы звали, Ваше Сиятельство? — Жозеф почтительно поклонился.

Василий Петрович стоял спиной к огню, заложив руки за спину. Его лицо было жестким и сосредоточенным. В такие моменты он переставал быть вальяжным екатерининским вельможей и превращался в безжалостного, расчетливого стратега.

— Проходите, Жозеф. Садитесь, — граф указал на стул у массивного дубового стола. — Оставим дорожные сантименты. У нас крайне мало времени.

Жозеф послушно опустился на стул, открыв свою папку.

— Слушаю вас, Василий Петрович.

— Начиная с завтрашнего утра, вы должны отменить все наши инвестиции в мануфактуры Лиона и Бордо. Французская казна пуста. Король скоро начнет собирать Генеральные штаты, а когда монарх просит денег у черни — это начало конца, — голос графа звучал тихо, но каждое слово падало тяжело, как свинцовая пуля.

Я замерла в своем кресле у камина. Мой муж не читал учебников истории двадцать первого века. Он не знал ни дат, ни имен будущих палачей. Но его колоссальный опыт, его животный политический инстинкт безошибочно рисовали ему картину грядущего апокалипсиса.

— Что прикажете делать с освободившимся капиталом? — по-деловому уточнил Жозеф, обмакивая перо в спешно принесенную Архипом чернильницу.

— Переводите активы в Лондон, — не раздумывая ответил Воронцов. — Немедленно и как можно тише. Используйте голландские банки как посредников, чтобы не привлекать внимания королевских финансистов здесь, в Париже. Скупайте ценные бумаги Британского казначейства, берите векселя Ост-Индской компании.

Жозеф на секунду замер, подняв взгляд на графа.

— В Лондон? Но ведь Англия... мы с ними не в самых теплых отношениях...

— Остров надежнее, мой друг, — усмехнулся Василий Петрович, подходя к окну и глядя на скованные льдом парижские крыши. — Когда на континенте начинает отчетливо пахнуть порохом, дешевым хлебом и бунтом, капиталы любят тишину, туман и Ла-Манш. Англичане прагматичны, они не станут резать друг другу глотки из-за философии, пока у них идет торговля.

— Будет исполнено, Ваше Сиятельство. Потребуется несколько недель, чтобы провести эти операции без излишней шумихи на бирже, — Жозеф быстро застрочил по бумаге.

— У нас есть эти недели. Но не затягивайте. К лету здесь может стать слишком... жарко, несмотря на нынешние морозы, — резюмировал граф.

Когда секретарь, получив инструкции, покинул кабинет, Василий Петрович подошел к моему креслу. Он мягко взял мои руки в свои — теперь уже согревшиеся — большие ладони и поднес мои пальцы к губам.

— Вы были необычайно тихи, Аннушка. О чем задумались? — его голос вновь стал бархатистым и нежным.

— О том, Василий Петрович, что я вышла замуж за самого умного, самого прозорливого и самого безжалостного мужчину в Европе, — совершенно искренне ответила я, глядя в его проницательные серые глаза.

— Безжалостного? — он удивленно приподнял бровь.

— Вы спасаете золото, пока эти люди за окном мерзнут без угля и хлеба, — тихо сказала я.

Граф тяжело оперся руками о подлокотники моего кресла, нависая надо мной.

— Я спасаю свою семью, Анна. Вас, себя, наших людей. А спасти Францию от нее самой сейчас не под силу даже Господу Богу. Этот лед скоро треснет, и я не намерен позволить нам уйти под воду вместе с этим тонущим кораблем.

За окном тоскливо завыл ледяной парижский ветер, швыряя в высокие окна горсти колючего снега. 1789 год только начинался, а холод, поселившийся в моем сердце, был гораздо страшнее любой зимы. Пламя Парижа еще не вспыхнуло, но дрова для этого грандиозного костра уже были сложены.