Глава 42. Глухонемой кучер Степан

Молодость и крепкое здоровье взяли свое. К исходу третьего месяца лейтенант Франсуа Жербо начал быстро идти на поправку. Рана затянулась плотным рубцом, к щекам вернулся румянец, а вместе с силами пришло и невыносимое, удушающее раздражение от заточения. Привыкший к маршам и открытому небу офицер метался меж винных бочек, словно запертый в клетке молодой барс.

Его тяготила необходимость сидеть в сыром подвале, вздрагивая от каждого скрипа половиц наверху. Я понимала: если он сойдет с ума от тоски и выберется наружу без моего ведома, мы все будем обречены. Пришло время для нового, весьма рискованного акта нашей неаполитанской пьесы.

Одним поздним вечером я спустилась в погреб, неся в руках объемный сверток с одеждой, которую Архип специально приобрел на дальнем рынке.

— Вы не можете вечно прятаться во тьме, лейтенант, — безапелляционно заявила я, бросив сверток на пустую бочку. — Бледность выдаст в вас узника, а ваша выправка — кадрового военного. Отныне ваша жизнь кардинально меняется. Выходите на свет.

Франсуа с любопытством развернул ткань. Внутри лежали простая одежда слуги небогатого дома.

— Что это, мадам? — он непонимающе повертел в руках рубаху. — Это ваша новая личность, — холодно ответила я. — С завтрашнего дня вы — Степан, наш новый русский кучер. Вы будете ухаживать за лошадьми, колоть дрова и помогать Архипу на конюшне. Лицо измажете сажей, спину ссутулите, а походку сделаете тяжелой и шаркающей.

Франсуа нахмурился, пытаясь осмыслить приказ:

— Кучер Степан... Допустим. Но как же я буду общаться с прислугой или торговцами на улице? Я не знаю ни слова по-русски, а мой итальянский ужасен.

— Вы ни с кем не будете общаться. Вы — глухонемой.

Лейтенант замер, хлопая ресницами:

— Почему глухонемой?!

Я выразительно подняла бровь, глядя на него долгим, многозначительным взглядом. До него дошло не сразу. Но когда он осознал всю абсурдность своего вопроса, его лицо озарилось широкой, виноватой улыбкой.

— Пардон, мадам, — он почтительно склонил голову. — Я все понял. Ни звука. Обещаю, я буду самым молчаливым и усердным Степаном во всей Италии.

Вот так в нашем доме появился странный, вечно чумазый и сутулый немой слуга, который с невероятным изяществом чистил скребницей лошадей и иногда, шутя, отдавал Архипу честь.

Вскоре наше положение вновь резко осложнилось. В конце лета пришли тревожные вести: политический ветер сменил направление. Стратегические интересы Империи требовали новых действий, и адмирал Федор Ушаков получил приказ выдвигаться со своей армией и флотом на север.

Расставание было тяжелым. За эти месяцы русские гренадеры стали неотъемлемой частью нашего быта. Унтер Прохор Федоров, прощаясь с Архипом, едва сдерживал скупую мужскую слезу, крепко обнимая своего земляка-смолянина. На прощание унтер подарил маленькому Шарлю искусно вырезанную из дерева фигурку русского медведя.

Когда последний солдат нашего караула покинул двор, особняк внезапно показался огромным, пустым и пугающе беззащитным. Французы отступали, но неаполитанские улицы все еще кишели шпионами, фанатиками и бандитами, готовыми вцепиться в богатую русскую вдову, оставшуюся без военной охраны.

Я не стала ждать, пока беда постучится в наши двери. В ту же ночь Жозеф тайно доставил запечатанное письмо по верному адресу. Я взывала к обещанию, данному мне кардиналом Фабрицио Руффо.

Ответ последовал незамедлительно, и он был выдержан в лучших традициях итальянской скрытности:

Никаких официальных мундиров. Кардинал не прислал солдат, чтобы не привлекать внимание властей и мстительного короля.

Скрытый контроль. Его люди — суровые, вооруженные до зубов ветераны из числа преданных санфедистов — прибыли в Неаполь под видом торговцев и ремесленников.

Новая диспозиция. Они не стали квартироваться в моем доме, чтобы не компрометировать нас. Вместо этого они сняли пустовавший дом прямо напротив нашего палаццо.

Теперь мой дом находился под круглосуточным, невидимым наблюдением. Стоило любому подозрительному человеку задержаться у наших ворот дольше положенного времени, как из дверей дома напротив немедленно выходили несколько хмурых мужчин с тяжелыми взглядами и недвусмысленно выпирающими под плащами пистолетами.

Мы снова были в безопасности, а на конюшне, насвистывая под нос мотивчик , который никто не должен был слышать, усердно трудился наш глухонемой русский кучер.