Глава 33: Неаполитанский покой и бури на горизонте

Следующие два года слились для меня в одну сплошную, залитую ярким солнцем череду дней. Итальянская весна плавно перетекала в знойное лето, осень дарила прохладу и виноград, а короткая зима заставляла лишь плотнее запахивать шали по вечерам на террасе. Жизнь на нашей вилле, несмотря на отсутствие Василия Петровича, вошла в свое новое, ровное русло. Я училась быть не просто «женой посла», а самостоятельной, полновластной хозяйкой.

Шарль рос не по дням, а по часам. Юный Бурбон, которого Неаполь принял как сына богатой русской вдовы, всё больше становился похож на крепкого, загорелого итальянского мальчишку, чем на бледного узника Тюильри. Он с упоением изучал латынь и итальянский с приходящим учителем, скакал верхом на подаренном ему пони и старательно изучал атласы из библиотеки моего покойного мужа,особенно красочные карты.

Моя верная компаньонка и подруга Анабель , наконец, обрела свое женское счастье. Она подарила Жозефу прелестную дочь с глазами цвета темного шоколада. Наш серьезный барон и финансист, склоняясь над колыбелькой, совершенно терял свой строгий вид.

Хозяйство и дипломатическая сеть, оставленные мне мужем, работали как отлаженный швейцарский механизм.

Архип, чей авторитет на вилле был непререкаем, взял на себя все управление домом и обширными неаполитанскими виноградниками, всё чаще полагаясь на своего старшего, смышленого сына Владимира. Жозеф гениально вел наши финансовые дела, искусно жонглируя акциями Ост-Индской компании и вкладами в лондонских банках.

Мой же «капитал» в Неаполе был иного рода. Это было влияние.

Вдова графа Воронцова, обладательница колоссального состояния, не могла остаться незамеченной при дворе короля Фердинанда. Но ключом к моему положению стала не политика, а дружба.

Королева Мария Каролина, женщина властная и импульсивная, питала ко мне странную, смешанную с уважением симпатию. Возможно, она видела во мне ту самую силу и независимость, которых ей самой часто не хватало в браке с безвольным супругом. Прошлая легкая неприязнь исчезла,потому что король Фердинанд увлекся новой фавориткой и неприязнь королевы перетекла на нее.

Но главным моим союзником в этом кружке стала Эмма Гамильтон.

Жена британского посла, некогда скандально известная лондонская куртизанка, а ныне — самая влиятельная женщина Неаполя и ближайшая подруга королевы, леди Гамильтон была фигурой невероятной харизмы. Мы часто пили чай в ее роскошных покоях в британском посольстве или в моем особняке, обсуждая последние светские сплетни и, между делом, политику.

— Вы умеете хранить секреты, Анна, — сказала мне как-то Эмма, грациозно обмахиваясь веером из павлиньих перьев. Ее огромные глаза лукаво блестели. — В этом городе, где стены имеют уши, ваша русская сдержанность — на вес золота.

Я лишь скромно улыбалась, понимая, что эта дружба — моя лучшая защита в случае непредвиденных политических бурь.

А бури собирались.

До нас доходили тревожные вести. Генерал Бонапарт, чье имя заставляло содрогаться европейские монархии, после триумфа в Италии отправился в Египет. Но Французская Директория не дремала. В феврале тысяча семьсот девяносто восьмого года французские войска под командованием Бертье вошли в Рим. Папа Пий VI был свергнут, а Папская область превратилась в марионеточную Римскую республику. Папа был под арестом отправлен во Францию и это накалило атмосферу в Неаполе. Безбожные французы покусились на самого понтифика!!

Французские штыки оказались у самых границ Неаполитанского королевства. Двор охватила паника. Мария Каролина рвала и метала, король Фердинанд предпочитал не думать о плохом и уезжал на охоту или к любовнице, а лорд Гамильтон слала отчаянные депеши в Лондон, умоляя прислать весь британский флот.

Я же, помня уроки мужа, укрепляла собственные тылы.

Одним из таких «тылов» стал кардинал Фабрицио Руффо.

После падения Рима этот суровый прелат, не желая мириться с республиканцами, удалился в Неаполь, где его влияние на короля и особенно на простой народ Калабрии было огромным.

Я знала, что Руффо — человек дела, фанатик, который не остановится ни перед чем, чтобы защитить старый порядок. И я знала, как купить его благосклонность.

Однажды вечером я пригласила кардинала на виллу. Мы сидели в библиотеке, где когда-то Василий Петрович принимал самых высокопоставленных гостей.

— Ваше Преосвященство, — я указала на несколько тяжелых дубовых ящиков, стоящих в углу. — Мой покойный супруг был страстным ценителем античности. Он собрал уникальную коллекцию: римские камеи, статуэтки. Но я, увы, не обладаю его познаниями в этой области. Мне тяжело хранить эти сокровища, зная, что они скрыты от глаз тех, кто способен оценить их по достоинству.

Глаза кардинала, обычно холодные и непроницаемые, вспыхнули. Руффо был не только политиком, но и тонким знатоком искусства.

— Я сочла бы за величайшую честь, Эминенция, если бы вы приняли часть этой коллекции в дар, — мягко продолжила я. — Пусть она послужит украшением вашей резиденции и напоминанием о глубоком уважении, которое питал к вам граф Воронцов.

Руффо подошел к ящикам, его длинные, унизанные перстнями пальцы осторожно коснулись мраморного профиля императора Августа.

— Вы щедры, графиня, — медленно произнес кардинал, оборачиваясь ко мне. В его голосе не было ни капли лести, только сухое, прагматичное признание. — Я принимаю ваш дар. И смею заверить: Римская Церковь и я лично никогда не забываем своих друзей.

Когда карета кардинала покинула двор виллы, я с удовлетворением закрыла двери библиотеки.

«Этот хитрый поп мне еще пригодится», — подумала я, вспоминая историю. Вскоре именно Руффо поднимет крестьян Калабрии на святую войну против французов и утопит в крови Партенопейскую республику. Иметь такого человека в должниках было лучшей страховкой в неаполитанской пороховой бочке.

Но не вся жизнь состояла из светских раутов и дипломатических интриг.

Часто я уезжала из Неаполя, чтобы навестить Бьянку.

Юная баронесса жила в своем родовом поместье, вдали от городской суеты. Жизнь жестоко обошлась с ней. Ее бурный, страстный роман с маркизом Бомпорто закончился болезненным разрывом. Маркиз, оказавшийся не готовым к серьезным отношениям и уставший от «семейных сцен», просто исчез из ее жизни, увлекшись новой столичной примадонной.

Бьянка сломалась.

Она осталась одна, с двумя детьми на руках. Ее жизнерадостность, ее звонкий смех, который когда-то наполнял нашу виллу, исчезли, уступив место тяжелой, беспросветной депрессии. Она часами сидела у окна, глядя на пустую подъездную аллею, и почти не разговаривала.

Мои визиты в поместье стали для нее единственной связью с внешним миром. Я часами сидела с ней, держа ее за руку, рассказывая новости и пытаясь вдохнуть в нее хоть каплю жизни. Я играла с маленьким Паоло и ее младшей дочерью, стараясь компенсировать им отсутствие материнского тепла.

— Он не вернется, Анна, — тихо плакала Бьянка, утыкаясь лицом в мои колени. — Моя жизнь кончена. Я никому не нужна.

— Твоя жизнь только начинается, Бьянка, — жестко, стараясь вложить в свои слова всю свою уверенность, отвечала я, гладя ее по потемневшим волосам. — У тебя есть дети. У тебя есть поместье. У тебя есть мы с Жозефом. Маркиз — это просто страница, которую нужно перевернуть.

Но мои слова разбивались о глухую стену ее отчаяния. Я смотрела на угасающую Бьянку и понимала: несмотря на всё мое богатство и влияние, я не в силах вылечить разбитое женское сердце.

А время неумолимо двигалось вперед. Над Неаполем собирались тучи. И вскоре в гавань города должны были войти британские корабли, принеся с собой не только спасение для королевы Каролины, но и человека, чье имя перевернет жизнь Эммы Гамильтон и втянет нас всех в новый, кровавый водоворот.