Глава 32: Черный сургуч и дипломатия вдовы

На третий день после похорон неаполитанская жара сменилась тяжелой, грозовой духотой. Воздух над заливом казался неподвижным, словно сама природа замерла в трауре.

Я вошла в кабинет Василия Петровича. Слуги, повинуясь моему строгому приказу, ничего здесь не трогали. На столе лежали его любимые перья, стояла серебряная песочница и массивная чернильница. В воздухе все еще витал едва уловимый, родной запах его табака и сандала.

Мое горло снова сдавил болезненный спазм, но я заставила себя сделать глубокий вдох. Я подошла к тяжелому дубовому креслу, обтянутому зеленой кожей, и медленно опустилась в него.

Слезы закончились. Пришло время защищать то, что он мне оставил.

Мой муж был не просто богатым вельможей — он был узлом огромной дипломатической и финансовой паутины, раскинутой от Лондона до Петербурга. Если этот узел сейчас ослабнет, если европейские хищники решат, что вдова Воронцова — легкая добыча, нас разорвут на части. Я должна была показать им всем, что рука, перехватившая поводья, не дрожит.

Я придвинула к себе стопку плотной, дорогой бумаги с водяными знаками, очистила перо и обмакнула его в чернила.

Первые письма были самыми тяжелыми — семье.

Я писала сестере графа, Екатерине Строгановой, и Амалии. Мое перо скользило по бумаге, выводя слова, полные искренней, разрывающей сердце скорби. Я писала им как преданная дочь и любящая сестра. Я рассказывала о тихой, безболезненной кончине графа, о его последних мирных днях под итальянским солнцем. Но уже в этих личных посланиях мой внутренний стратег аккуратно расставлял необходимые акценты. Я просила тетушку понять, что мое здоровье, подорванное этим страшным ударом, не вынесет долгого пути в Россию. Я писала, что останусь в Европе, чтобы молиться у его могилы и воспитывать нашего маленького сына, который стал для меня единственным утешением. Это была подготовка почвы.

Затем настала очередь финансов и союзников.

Я взяла новый лист и вывела: «Его Сиятельству, графу Любомирскому».

Польский магнат был одним из ключевых деловых партнеров Василия Петровича и его кузеном. Я писала ему сухим, безупречно вежливым, но твердым языком бизнеса. Я уведомляла его о переходе всех прав наследования в мои руки. «Смею заверить Вас, граф, что кончина моего незабвенного супруга не повлечет за собой никаких изменений в наших совместных предприятиях. Мои поверенные в Женеве и Лондоне получили все необходимые инструкции. Слово дома Воронцовых остается нерушимым, как и наши капиталы». Любомирский должен был понять главное: вдова не собирается распродавать активы и не впадает в панику. Деньги любят тишину и уверенность.

Третье письмо отправилось в Вену, послу Российской Империи, графу Андрею Разумовскому.

Это была тонкая дипломатическая игра. Василий Петрович тесно сотрудничал с Разумовским, обмениваясь с ним шифровками о передвижениях Бонапарта и интригах австрийского двора.

«...Мой покойный супруг всегда отзывался о Вашем дипломатическом гении с величайшим почтением, — писала я, льстя самолюбию посла. — Я сочла своим долгом лично уведомить Вас о его кончине. Будучи свидетельницей многих трудов графа во благо нашего Отечества, смею надеяться, что нити дружбы и взаимного информирования, связывавшие вас, не оборвутся. Оставаясь в Италии, я всегда буду рада оказать Вашему Сиятельству любую посильную помощь, коей может располагать одинокая, но преданная короне вдова».

Это был четкий сигнал: агентурная сеть Воронцова в Италии всё еще существует, и я готова делиться информацией, если Вена сохранит со мной союзнические отношения.

Я отложила перо и потерла уставшие глаза. Оставалось последнее письмо. Самое важное. Самое опасное.

Письмо вице-канцлеру, Бриллиантовому князю Александру Борисовичу Куракину в Санкт-Петербург.

Мой злейший враг, человек, который много раз пытался уничтожить Василия Петровича, наверняка обрадуется известию о его смерти. Он попытается воспользоваться моим вдовьим статусом, чтобы наложить лапу на наши русские поместья или, того хуже, пришлет высочайший указ с требованием немедленно вернуться в Петербург, под надзор Императора Павла.

Я закрыла глаза, вызывая в памяти уроки мужа. «В политике, Анна, главное — заставить врага поверить, что твой шаг выгоден ему самому».

Я обмакнула перо в чернила.

«Ваше Светлость, князь Александр Борисович. Смерть нанесла мне удар, от которого я вряд ли когда-нибудь оправлюсь. Мой супруг, граф Василий Петрович Воронцов, предал свою душу Господу...»

Я писала письмо, достойное пера самого Талейрана. Я рисовала образ раздавленной, убитой горем женщины. Я просила князя, как «самого мудрого и великодушного сановника Империи», взять под свое покровительство бедную вдову.

А затем нанесла удар, завернутый в бархат.

«...Дабы не обременять более казну Государя Императора прошениями о пенсионе, мой покойный супруг предусмотрительно распорядился всеми нашими европейскими капиталами, переведя их в надежные банки Лондона под протекцию британских законов. Будучи совершенно лишена душевных и физических сил для возвращения в суровый климат Петербурга, я удаляюсь от всякой светской жизни. Я намерена провести остаток своих дней в уединении, молясь о здравии Государя и Вашей Светлости».

Шах и мат, Бриллиантовый князь.

Между строк было написано кристально ясно: мои деньги в Англии, законы Павла Первого на них не распространяются, а у меня на руках британские паспорта. Если вы оставите меня в покое — я исчезну с вашей политической арены и не буду вам мешать. Если попытаетесь достать — я неприкосновенна.

Я перечитала письмо. Ни единой угрозы. Лишь слезы слабой вдовы, сидящей на сундуках с миллионами ливров, недосягаемых для российской короны.

Я зажгла свечу от огнива. Достала из шкатулки Василия Петровича палочку черного, траурного сургуча. Капля за каплей, густая, как деготь, масса падала на плотные конверты. Я взяла личную печать графа — герб Воронцовых — и с силой вдавила ее в горячий сургуч на каждом из четырех писем.

Дверь кабинета тихо скрипнула. Вошел Жозеф. Он был одет в строгий черный костюм, а его лицо выражало глубокую, почтительную скорбь.

— Мадам? — тихо позвал он.

Я поднялась из-за стола, собирая запечатанные конверты.

— Жозеф, — мой голос прозвучал ровно, лишенный былых истеричных ноток. — Эти письма должны уйти сегодня же. Курьеру в Петербург заплатите втройне, чтобы он обогнал официальную дипломатическую почту. Письма в Вену и Польшу отправьте нашими личными, проверенными каналами.

Барон принял стопку конвертов, скользнув взглядом по адресатам и черным печатям. В его карих глазах мелькнуло понимание. Он понял, что только что произошло в этом кабинете.

— Ваша воля будет исполнена в точности, графиня, — он низко, по-военному поклонился мне, признавая во мне не просто жену своего покровителя, а нового главу семьи.

Когда Жозеф вышел, я подошла к высокому окну. На море начинался шторм. Свинцовые тучи закрыли солнце, а волны с глухим ревом бились о камни под нашей террасой.

Я прижала к груди серебряную песочницу Василия Петровича, все еще хранившую тепло моих рук.

— Я всё сделала правильно, мой старый гвардеец, — прошептала я в грозовую пустоту кабинета. — Я сохранила ваш герб. И я клянусь, что заставлю их всех с ним считаться.