глава 23: Прием у графа д'Артуа и слепота Бурбонов

Лондонский свет делился на две неравные части: невозмутимую британскую аристократию, уверенную в мощи своего флота, и бурлящую, лихорадочную общину французских эмигрантов, чьим негласным королем в изгнании был Шарль-Филипп, граф д'Артуа. Младший брат казненного Людовика XVI устроил в арендованном особняке на Саут-Оди-стрит некое подобие малого Версаля, где царили старые церемонии и полное, катастрофическое отрицание реальности.

Этим вечером мы были приглашены туда на официальный прием.

В отличие от нашей недавней пикировки с лордом Гаррисом, где Василий Петрович позволил себе дерзость прикрыться маской «частного лица», сегодня всё было иначе. Мой муж представлял великую державу.

Граф Воронцов облачился в парадный темно-зеленый мундир екатерининского кроя. Грудь его пересекала широкая голубая лента ордена Святого Андрея Первозванного, а на левой стороне камзола тяжело и властно сверкала бриллиантовая звезда. Сегодня он был не просто Василием Петровичем. Он был Чрезвычайным и Полномочным послом Российской Империи при Сент-Джеймсском дворе, официальным голосом и воплощением воли императора Павла I. И каждый его жест был пропитан этим колоссальным государственным весом.

Я шла рядом с ним, опершись на его руку, в строгом платье из темно-сапфирового бархата, украшенном лишь ниткой крупного жемчуга.

Залы особняка гудели. Французские маркизы и герцоги, многие из которых жили на скромное пособие британского правительства, здесь, в этом искусственном мирке, пытались отыграть свою утраченную значимость. Они кланялись, обмахивались веерами и говорили исключительно о том, что дни Республики сочтены.

Граф д'Артуа, высокий, стройный мужчина с надменным, капризным лицом типичного Бурбона, заметил нас издалека. Он прервал беседу с герцогом де Берри и направился к нам, ожидая, что русский посол первым склонится перед братом мученика-короля.

Но Василий Петрович лишь вежливо, с достоинством равного склонил голову, не сделав ни единого лишнего шага навстречу. Он представлял русского царя, а д'Артуа, при всем уважении к его горю, был лишь знатным беглецом без государства.

— Господин посол! — граф д'Артуа улыбнулся, хотя в его глазах читалась легкая досада на непреклонность Воронцова. — Бесконечно счастлив видеть представителя нашего великого союзника. Графиня, вы, как всегда, затмеваете луну.

Я сделала безупречный реверанс.

— Ваше Королевское Высочество, — ровно ответил Василий Петрович. — Имею честь передать вам уверения в неизменном сочувствии моего Государя к судьбе августейшего дома Франции.

— Ах, сочувствие... — д'Артуа изящно взмахнул надушенным платком. — Сочувствие — прекрасное чувство, граф, но оно не возвращает троны. Мы с надеждой смотрим на Восток. Мы ждем, когда непобедимые казаки императора Павла войдут в Париж и вышвырнут оттуда этот сброд. Надеюсь, Петербург понимает, что Европа не будет в безопасности, пока законный монарх не вернется в Тюильри?

Мой внутренний аналитик едва не застонал. Они ничему не научились и ничего не забыли. Эта историческая фраза Талейрана о Бурбонах сейчас обретала для меня плоть и кровь. Д'Артуа искренне верил, что русские солдаты должны умирать исключительно ради того, чтобы вернуть ему право танцевать менуэт в Версале.

— Российская Империя, Ваше Высочество, воюет за стабильность монархических устоев Европы, а не служит чьим-либо наемным клинком, — голос Василия Петровича был мягким, но в нем явственно зазвенел арктический лед. — Мой Государь принимает решения, исходя из геополитических интересов России. И, смею заметить, наши армии под командованием Суворова уже делают в Италии больше, чем кто-либо другой.

Граф д'Артуа слегка поморщился, пропустив шпильку мимо ушей.

— Да-да, Италия. Этот корсиканский бандит, Бонапарт... Говорят, он мнит себя новым Цезарем, — принц пренебрежительно фыркнул. — Какая нелепость! Жалкий артиллерийский офицеришка, вскормленный кровью черни. Как только он столкнется с настоящей силой старых европейских монархий, вся эта республиканская шваль разбежится. Это просто временная болезнь Франции, граф. Осенняя лихорадка.

Я не выдержала. Стоять и слушать эту фатальную, самоубийственную слепоту было выше моих сил. Мой опыт антикризисного менеджера требовал прервать эти сладкие галлюцинации.

— Осмелюсь заметить, Ваше Высочество, — я подалась чуть вперед, и мой голос прозвучал спокойно, но убийственно четко. — У этой «осенней лихорадки» превосходная артиллерия, феноменальная мобильность и полководческий гений, которого Европа не видела со времен Фридриха Великого.

Д'Артуа удивленно вскинул брови, свысока глядя на меня. Он явно не привык, чтобы женщины вмешивались в военно-политические дискуссии, да еще и с такими неприятными речами.

— Вы преувеличиваете таланты этого корсиканского выскочки, мадам. Он выигрывает лишь потому, что европейские генералы еще не привыкли к его бесчестным методам ведения войны.

— Законы войны пишут победители, принц, — невозмутимо парировал Василий Петрович, мгновенно вставая на мою защиту и подтверждая мои слова всем весом своего официального статуса. — И моя супруга абсолютно права. Мне довелось видеть генерала Бонапарта в деле при Лоди. Он не выскочка. Он — порождение новой эпохи. И недооценивать его, уповая лишь на старые имена и титулы, — значит добровольно идти на плаху во второй раз.

Лицо графа д'Артуа пошло красными пятнами. Русский посол только что нанес ему жесточайшую дипломатическую пощечину, прямым текстом назвав надежды эмигрантов беспочвенными фантазиями.

— Вы говорите страшные вещи, граф Воронцов. И, признаться, весьма странные для представителя самодержавного монарха, — процедил д'Артуа, теряя свою вальяжность.

— Я говорю правду, Ваше Высочество. А правда — это единственный фундамент, на котором можно строить реальную политику, — Василий Петрович слегка поклонился, давая понять, что аудиенция окончена. — Мой Император ждет от меня фактов, а не иллюзий. Желаю вам приятного вечера. И искренне желаю, чтобы ваши надежды когда-нибудь оправдались.

Он плавно, но властно взял меня под руку, и мы отвернулись от онемевшего лидера французских роялистов, оставив его в кругу поддакивающих льстецов.

Когда мы отошли к буфету, где было чуть тише, Василий Петрович взял бокал вина и с наслаждением вдохнул его аромат.

— Блестяще, Анна, — негромко сказал он по-русски, и его глаза лукаво блеснули. — Вы ударили его прямо в больное самолюбие.

— Он невыносим в своей слепоте, Василий Петрович, — я покачала головой, чувствуя глухое раздражение. — Он живет в выдуманном мире. Он думает, что Бонапарт — это недоразумение, которое рассосется само собой. А Бонапарт в это время перекраивает карту Европы.

— Пусть думают, что хотят, — граф Воронцов отпил вина, и его взгляд стал жестким, оценивающим. В нем читался масштаб человека, мыслящего континентами. — Моя задача как посла — гарантировать, чтобы наш Государь Павел Первый не заразился этой лондонской слепотой. Русские штыки не должны быть слепым орудием в руках этих обанкротившихся французских принцев. Если мы и будем бить Бонапарта, то только ради интересов России. А Артуа...

Граф презрительно окинул взглядом нарядную толпу эмигрантов.

— Артуа может и дальше править своим бумажным королевством здесь, на Саут-Оди-стрит. Главное — чтобы они держались подальше от нашей реальной жизни.