* Тит *

В моем столике был один секрет. У единственного ящика, что отодвигался, было двойное дно. Когда я был маленький, мы смастерили его вместе с папой. Тогда он сказал, что у мужчин тоже бывают маленькие секреты. Я знал его секретный ящик — там лежали всякие разные мужские штуки: непонятные гайки, монетки, пружинки. Все то, что могло показаться мусором, для папы составляло какую-то непонятную для меня ценность.

У меня был другой секрет.

Когда Рина, Мария и Вики ушли, я потянулся к комоду, вытащил ящик, а после открыл двойное дно. Еще раз проверил, что никого нет, и вытащил фотографию в серебряной рамке. Протер ободок — как будто на нем могла появиться пыль. Как будто я мог коснуться золотистых волос, что были аккуратно завиты для фотографии, как будто мог дотронуться до тонких пальцев, лежавших поверх живота.

Моя мама.

Она смотрела на меня с фотографии, ее мягкая улыбка и спокойный взгляд всегда вселяли в меня уверенность, что я обязательно со всем справлюсь. Ведь когда я падал, именно она обнимала меня, гладила по волосам. Именно мама пела для меня колыбельные, именно она рассказывала сотни удивительных сказок и именно говорила мне:

— Будешь защитником для сестренки, Тит.

Она улыбалась и гладила живот.

Я ненавидел Викторию. Нет, вовсе не сейчас. Сейчас я любил ее и был готов отдать все, что было, чтобы защитить. Но тогда… когда она появилась и забрала ее у меня.

Я помнил последний мамин день. Мы играли на полу, она сидела рядом, пока я складывал кубики в огромный замок, а потом она резко схватилась за живот…

— Мамочка, тебе плохо?

Мама мотнула головой.

— Тит, уже поздно, тебе пора спать. И я очень устала.

Я подал ей руку, даже не зная, что последний раз касаюсь ее пальцев. Я не знал, что вижу ее в последний раз. Я не знал, что она последний раз целует меня. Я просто не знал тогда, что такое смерть.

Я спокойно лег в кровать и спросил, достроим ли мы завтра замок. И она обещала… она обещала, что достроим.

Но когда я проснулся утром, ее уже не было. Весь дом был в тишине, а папа… Тогда я впервые увидел, как он плачет. Тогда я не знал, что мужчины тоже плачут.

Я так хорошо помнил тот день — настолько же хорошо, как плохо помнил все происходящее потом. Последнее, что я запомнил, — это бледное лицо моей мамы. Папа разрешил поцеловать ее на прощание, но я подошел и не узнал ее. Это было не ее лицо, не моя мама. У моей мамы мягкая улыбка, добрый взгляд, ее щеки всегда нежно-розовые. А эта женщина лежала холодная, бледная. Это не она. Мамы больше не было.

— Тит, ты можешь попрощаться, в последний раз, — сказал папа.

Но он врал. Я не смогу с ней попрощаться. Ведь это уже не она.

Дальше все было так быстро. Закрытые зеркала, черные наряды и постоянный детский крик. Я ненавидел ее, ненавидел всей душой. Папа не говорил, но слуги шептались, и я знал — это она отняла маму у нас. А еще… Она отняла у меня папу.

Он постоянно пропадал с ней, пока она все кричала и кричала, и в своем детском воображении я мечтал сделать какую-нибудь гадость — подбросить ей жука в кроватку, подсыпать соли в смесь…

— Папа, ты расскажешь мне сказку? — спросил я, когда он пришел уложить меня спать. — Ты обещал…

— Тит, я… — из комнаты раздался крик, и я знал ответ. — Позже.

— Но ты так каждую ночь говоришь.

Папа даже ничего не сказал, просто потрепал мои волосы.

— Позже, обещаю, приятель, — сказал он и, встав, поспешил снова к ней.

Я накрылся подушкой. Во мне боролись гнев и обида. А она все кричала и кричала, и это казалось вечностью.

Я встал с кровати и решительно направился к отцу. Я был намерен высказать все, что думал, высказать, как я ее ненавижу, как ненавижу… отца. Всех ненавижу. Что мама бы никогда так не поступила!

Но когда я приоткрыл дверь, то увидел папу. Он стоял с младенцем, качал его на руках, а его лицо… оно было мокрым.

— Папа, ты плачешь? — спросил я и вошел в комнату. Крик здесь ощущался гораздо сильнее, чем в моей.

— Все в порядке, приятель. Чего ты не спишь? — спросил папа, голос его звучал по-другому, но он быстро улыбнулся.

— Я хотел… я хотел тебе помочь, — тихо сказал я.

Папа кивнул.

— Ей надо приготовить еду, но она не любит, когда я ее отпускаю…

— Я приготовлю, — сказал я.

Я подошел к столику. На нем было все необходимое: смесь, приборы для измерения, теплая вода в магическом графине.

— Две ложки на стакан, — сказал папа. — Иначе у нее будет болеть живот.

Я отмерил две ложки. Рука замерла над третьей, но я не стал. Папа выглядел расстроенным, и мне не хотелось расстраивать его еще сильнее. Я взболтал смесь и принес ее к папе. Он присел передо мной.

— Не бойся, давай… — сказал он.

Я не подходил к ней с момента ее рождения — только издалека. Я не хотел и сейчас… сейчас тоже не хотел. Но ради папы я подошел ближе и протянул ей бутылочку.

На удивление, маленькое кричащее чудовище перестало кричать. Оно с интересом уставилось на меня своими огромными глазами.

— У нее… мамины глаза, — вырвалось у меня.

— И мамин нос, — сказал папа.

А потом она улыбнулась мне. И я понял, что улыбка у нее тоже… тоже мамина.

— Ты ей нравишься, — сказал папа.

Я протянул руку и дотронулся до золотистых волос. На миг мне показалось, что я снова стою рядом с мамой.

Мы с папой покормили Викторию. Она съела бутылочку и заснула. Папа аккуратно переложил ее в кровать, а после мы вместе вышли из комнаты.

— Я обещал тебе сказку, приятель, — сказал он, но я покачал головой.

— Ты устал, папа. Ты лучше ложись поспи, — ответил я тогда.

Папа был такой бледный. Я и не думал, что малышей надо так много качать на руках. Папа застыл, и я подумал, что сказал что-то не то.

— Мы… ведь команда, папа? Если ты устал, то я всегда тебе помогу.

Он присел на корточки и посмотрел мне прямо в глаза.

— Команда, — тихо сказал он. — Ты так быстро повзрослел, приятель. Мама бы очень тобой гордилась. Я тобой очень горжусь.

Мне было очень приятно услышать эти слова от папы. Драконы взрослеют раньше, и наверное, я чуть раньше начал понимать вещи, которые обычные дети не понимают долгое время.

Я смог увидеть усталость папы и то, как ему тяжело, я вдруг осознал, что должен ему помочь.

И теперь, вспоминая слова мамы, я понимал, что они не изменились, но для меня они звучали совсем по-другому.

«Будешь защитником для сестренки, Тит».

Буду, мама. Пообещал я тогда ей и себе. Буду защитником и для нее, и для папы.

Я полюбил ее.Маленький комочек в простыне. Я сам стал приходить в комнату, чтобы помогать папе и чтобы увидеть ее — маленькую копию моей мамы.

Она была чудной. Много плакала, потому что, подумать только, не умела… пукать! Могла заливаться плачем посреди ночи, и мы с папой, сонные, вскакивали и бежали к ней. А иногда она вдруг смеялась — громко, заливисто, так искренне, как кажется, никто не умеет смеяться. Особенно когда я корчил ей рожицы. Тогда она тянула ко мне пухлые ручки, хватала за нос или за ухо и сжимала изо всех сил, а сама хохотала.

Когда она начала ползать, то тянула в рот все подряд — мои игрушки, папины бумаги, даже уголок ковра. Мы с папой только и успевали отнимать у нее опасные вещи. А когда научилась ходить, стало еще веселее. Она поднималась на ножки, делала два шага, три, а потом ножки путались, и она шлепалась на пол.

Она была смешная, моя сестренка.

— Виктория, аккуратнее! — с опаской говорил папа, когда она ковылял по комнате своими маленькими, путающимися ножками.

Виктория…

— Виктория ей не подходит, — фыркнул я однажды. — Папа, ну какая она Виктория? Виктория — это девушка грациозная, в длинном платье, с высокой прической. А она… — я кивнул на сестру, которая в этот момент пыталась снять с ноги носок, — она вообще не такая.

— Ну хорошо, — папа усмехнулся. — А что подходит? Может, Вика?

Я снова фыркнул.

— Вика — это слишком банально.

Я посмотрел на нее — на эту нелепую, неуклюжую, но такую искреннюю и глубоко любимую… Она нуждалась в имени, которое будет только ее.

— Вики, — уверенно сказал я.

— Вики? — папа удивился. — А разве это не то же самое, что Вика?

— Нет, — я покачал головой. — Вики — это моя Вики. Не как у всех.

Папа посмотрел на меня, потом на нее. С ее пальца свисал носок, который она все-таки умудрилась снять. Она радостно засмеялась беззубым ртом и помахала нам носком, как флагом.

— Хорошо, — сказал папа. — Пусть будет Вики.

Моя Вики.

Конечно, с ней бывало нелегко. Она капризничала, не хотела есть кашу, засыпала только после третьей колыбельной, а однажды разрисовала чернилами стену в папином кабинете. Но мы с папой справлялись. Ведь мы были вдвоем.

— Мы с тобой команда, Тит, — говорил папа, и я знал, что это так и есть. Мы — команда, и вместе мы со всем справимся.

Когда Вики немного повзрослела и стала больше спать, мы с папой часто сидели вечерами у камина и обсуждали прошедший день. Мы говорили о Вики — о ее новых успехах и смешных проделках. А еще — о маме. Мне нравилось говорить о ней, нравилось сравнивать ее с сестренкой, нравилось, что папа всегда улыбался, когда говорил о них обеих.

Отец часто уезжал по делам, и в такие дни мы оставались с гувернантками. Я внимательно изучал каждую из них. Если я видел, что она недостаточно заботится о Вики, недостаточно ласкова с ней, я находил способ от нее избавиться. Подкладывал ей в постель лягушку, портил ее вещи, диктовал Солну жалобы отцу. Папа, наверное, сошел бы с ума от всех этих увольнений, если бы не Солн.

Наш дворецкий, наш… дедушка. Он заботился о Вики так, как никто другой. Носил ее на руках, читал сказки, пел для нее песенки и смотрел на нее с такой же любовью, как мы с папой. А как он смешно разговаривал с ней, когда думал, что никто не видит? Он понижал голос до какого-то странного мягкого сюсюканья: «А кто это у нас такая красавица? А кто это будет кашку кушать? А коза рогатая идет… забодает, забодает!» Играл с ней в козу, в сороку-ворону, в ладушки. Вики всегда очень весело смеялась с ним. Солн не просто выполнял работу — он обожал ее. Когда она впервые сказала «Сол», у него на глазах выступили слезы. Он называл ее «наше сокровище», и было видно, что так и было: она была нашим сокровищем.

Солн заботился и обо мне — давал советы, выслушивал, никогда не отмахивался. Пожалуй, сколько бы гувернанток у нас ни сменилось, именно Солн оставался для нас кем-то постоянным, кем-то очень важным, сразу после папы.

Но в один из папиных отъездов случилось кое-что очень тяжелое. Я слышал, как служанки шептались в коридоре. Сначала я не придал значения, но потом одно слово ударило меня как обухом по голове: «Женится».

Я замер за углом.

— …да, говорят, уже все решено. Как вернется — сразу приведет в дом, будет у детей новая мама, — шептала служанка.

Я не мог дышать. Неужели он предаст меня? Предаст Вики? Предаст маму?

Я как бешеный побежал к Солну, влетел в буфетную, даже не постучав. Солн неторопливо протирал серебряные ложки, но, увидев мое лицо, отложил салфетку.

— Солн, — выпалил я, задыхаясь. — Папа женится?

Он помолчал секунду. Потом аккуратно положил ложку на салфетку.

— С чего это вы взяли, молодой человек? — спросил он очень спокойно.

— Это правда? Да или нет?

— Я думаю, вам лучше задать этот вопрос вашему папе, — медленно сказал Солн.

Я все понял.

Он не сказал «нет». Значит, да.

Я развернулся и бросился в свою комнату. Запер дверь на задвижку, забился в угол кровати, обхватил колени руками. Слез не было — была глухая, злая пустота внутри.

Я не выходил до вечера. Не хотел есть. Не хотел пить. Солн несколько раз подходил к двери, но я не отвечал.

— Молодой человек, — слышалось из-за двери, — откройте хотя бы ради сестры. Она ведь соскучилась по вам… Она ведь не заснет, если не увидит вас перед сном?

Я зажмурился. Вики… ради нее я готов был открыть. Сестренка действительно не заснет без меня… Но я не успел навестить Вики, потому что хлопнула входная дверь. Я услышал самый родной и любимый голос… Папа вернулся.

Тут же из комнаты я кинулся к нему навстречу и замер напротив в холле.

Папа скинул плащ, увидел меня и нахмурился:

— Ты чего такой красный? Не заболел ли?

— Ты женился? — спросил я. Я смотрел прямо в глаза, чтобы понять правду. — Ты привез нам новую маму?

Папа замер.

— Что? — переспросил он. — Кто… кто тебе такое сказал?

— Служанки. Все говорят, ты женился и скоро привезешь ее. Новую… маму.

Последнее я сказал с болью и отвращением.

— Тит, — папа опустился передо мной на корточки, взял за плечи. — Ты видишь хоть кого-то нового в этом доме?

Я обвел взглядом пустой коридор.

— Нет, — выдавил я.

— Я никогда не стану привозить новую маму, — сказал он твердо. — Мама у вас одна. Навсегда. Понял?

Я всмотрелся в его глаза. В них не было лжи. Только усталость… И мне стало стыдно.

— Понял, — прошептал я, а потом сделал решающий шаг и крепко-крепко прижался к моему папе.

— Мы команда, — сказал он мне в макушку.

Значит, служанки обознались. Разве у моего папы могут быть от меня секреты? Ведь мы с ним команда — только я и он, самые взрослые здесь. Драконы, мужчины, те, кто должны оберегать тех, кто им дорог.

Так я думал.

И ошибался.

Ведь очень скоро в нашей жизни появилась она…

Фея с зелеными глазами.

Она появилась, когда я болел. Я плохо помню, что тогда случилось, но помню, что заснул и не мог проснуться. Как будто мне снился кошмар: я блуждал во сне, звал папу, маму, а в ответ — тишина… Я не слышал даже собственного голоса.

А потом я увидел ее. Она светилась во тьме, ее глаза были ярко-зелеными… Я помню, как дотронулся до ее руки, почувствовал тепло — и после проснулся.

Она была красивая. У нее был звонкий голос, добрая улыбка и глаза… Глаза — это всегда зеркало души. У мамы был мягкий взгляд, часто усталый, но спокойный и любящий. А у феи был такой… уверенный. Но добрый. В ее глазах словно плескались веселинки, она много улыбалась, а еще цвет… тогда мне показалось, что он ярко-зеленый. Наверное, фея земли.

С появлением феи даже папа стал счастливее. Я помнил наш вечер вместе, как мы долго играли. Как тогда я постоянно выигрывал у папы! Как веселились Вики со мной. И подумал, что было бы хорошо, если бы фея осталась. Как, например… Солн! Солн же жил с нами, и фея — значит, тоже бы могла.

Я хорошо помнил наш последний разговор, когда папа был еще папой. Удивительно, как хорошо мы запоминаем все последнее, словно бы догадываемся, что завтра произойдет что-то плохое.

Это было утро. Папа вернулся с феей… Они ездили по делам. А потом папа сказал, что нам всем нужно поговорить.

— Я хочу сообщить вам, что я женился на Рине и теперь она будет жить с нами, — сказал тогда он.

Я помню, как Вики захлопала в ладоши, а у меня внутри целый мир разрушился. Он обманул меня! ОБМАНУЛ!

— Ненавижу тебя! — бросил я и тут же рванул прочь.

— Тит, что за фразы? — поймал он меня за плечо.

— Ты соврал! Ты привез женщину на место мамы. Ты говорил, что никто ее не заменит!

— Рина не собирается занимать место мамы. Твою маму никто не заменит.

— Но ты женился на ней! Теперь она твоя жена! Она будет жить с тобой, будет воспитывать Вики!

— Тит, она не станет вашей мамой, — папа тяжело вздохнул. — Никогда, слышишь? Мама всегда одна. Но она станет другом. Друзей ведь может быть много.

— Нет! — резко сказал я.

— Тит, дай ей шанс. Тебе ведь она понравилась…

— Ты обманул меня! Вы все меня обманули! Я ненавижу вас всех!

— Тит, довольно! — прорычал отец.

Я резко дернулся, и папа не смог меня удержать. Со всех ног я понесся к себе в комнату и бежал так быстро, что столкнулся с Катрин на лестнице.

— Тебя манерам не учили, несносный мальчишка? — бросила она недовольно.

Я помню, как посмотрел на нее и понял: она — настоящая коварная лгунья! И глаза у нее вовсе не цвета травы, и голос мерзкий, и лицо некрасивое — изуродованное гримасой злости. Тогда, в коридоре, я впервые увидел ее настоящую. Я возненавидел ее и решил избавиться от нее во что бы то ни стало. Так же… как я избавлялся от всех гувернанток, что делали вид, будто они добрые, а сами… сами повышали голос на Вики.

Шанс представился утром. Мне даже ничего не пришлось делать. Вики выронила ложку с кашей прямо на юбку платья Катрин.

— Ты специально это сделала? — зашипела та.

— Поти… — тихо выдавила Вики.

— Что мне твое «прости»? Это платье шилось специально на заказ!

— Не кричи на нее! — тут же вступился я. У Вики даже ручки затряслись, она шмыгнула носом и прижалась ко мне.

— Ты хоть представляешь, сколько стоит это платье? — заорала она, разглядывая то меня, то Вики.

На крик пришел папа. И я знал, что это конец. Папа выгонит ее, ведь он увольнял всех гувернанток, если они поднимали голос на Вики или меня… Он никогда не позволит так себя вести! Тем более что у Вики глаза были мокрыми от испуга.

Но это был не конец. Это было начало.

— Бедная моя, — сказал он… а потом сделал шаг и обнял… Но не Вики! А эту… эту ненормальную!

— Представь себе… я так старалась… так наряжалась… — всхлипывала она, уткнувшись ему в плечо.

Я помню, как стоял, прижимая сестру, и ничего не понимал. Как же это?

— Папа, она кричала на Вики, она чуть не расплакалась…

— Хватит, Тит, — даже не дал договорить мне он. — Отныне вы будете есть отдельно.

Клянусь, я думал, что это все какой-то нелепый сон.

— Что значит — отдельно? — тут же спросил я.

— То и значит, — сухо сказал он. — Вы не умеете есть чисто и расстраиваете мою Катрин. А значит, будете есть в комнате.

Это ощущалось как удар хлыста.

Мою Катрин…

— Но папа…

— Я все сказал. Таково мое решение, — снова резко осадил меня он. А потом просто вышел со СВОЕЙ Катрин — утешал ее и обещал оплатить новое платье.

Вышел так, будто нас с Вики для него не существовало. Будто мы… пустое место.

Я ждал его вечером в зале. Хотел поговорить. Но он не пришел — он был с Катрин. Теперь он постоянно был с Катрин. Он с ней ел, спал, проводил все свободное время.

Я обижался. Казалось, стоит мне показать, как мне больно, — и он одумается. Я громко хлопал дверью, когда он проходил мимо. Я перестал здороваться. Я даже разбил несколько дорогих ваз, но кроме как выговора от Катрин… я не удостоился даже слова от папы. Он просто перестал меня замечать.

Я отказывался от еды. Я запирался в комнате и не выходил сутками — он не приходил. В конце концов я сам пришел к нему и постучал, чтобы поговорить… Но он даже мне не открыл!

— Папа, поговори со мной! — закричал я, когда они куда-то собрались с Катрин. Она нарядилась, он тоже… На выходе их ждала карета. Раньше папа всегда говорил куда он уезжает, а теперь…

— Тит, иди в комнату, — сухо бросил он.

— Но я хочу поговорить…

— Не о чем нам с тобой говорить…

— Но…

— Ты слышал отца, иди к себе, — вторила ему Катрин, и за руку они вместе вышли на улицу, оставив меня стоять одного посреди коридора.

Папе было просто плевать: выхожу ли я из комнаты, отказываюсь ли от еды, говорю с ним или молчу… Он просто не замечал меня. Но еще страшнее: он не замечал Вики.

— Па, она похая… похая, — пыталась докричаться до него Вики.

Я помню, как вышел, а она цеплялась за его ноги…

А он просто взял ее, переставил в сторону и пошел дальше.

— Тебе плевать на нас, — кинул я ему. — Просто плевать! Я тебя ненавижу! Ты… Ты предатель.

Я поднял плачущую Вики, а он даже не повернулся ко мне. Прошел мимо и закрылся в их с Катрин комнате.

— Молодой человек, вам с сестрой необходимо кушать, — говорил Солн. — Вам же нужно расти…

— Не хочу я есть, — кидал я в надежде, что папа заметит. Хоть поругает… Хоть что-то сделает!

— Но ваша сестренка без вас не ест, — вздыхал Солн. — Вы… вы сейчас очень ей нужны. Вы ее главная опора и защита. Вы должны есть. Иначе как… как она будет без вас?

И Солн был прав. Мы были нужны только друг другу — и ему. Солн еще заботился о нас… Приносил еду, успокаивал плачущую Вики, разговаривал с нами и говорил, что все обязательно наладится… Но все становилось только хуже. А потом Катрин и вовсе выгнала Солна.

Нашего Солна! Нашего дедушку. И конечно же, отец не сказал ничего в его защиту.

Я верю, что она что-то сделала с папой. Мне хочется верить… Служанки говорили, что мужчины меняются, когда влюбляются, что дети от старого брака часто оказываются не нужны. Но я еще помнил своего папу. Он был другим. Другой голос. Другой взгляд.

Я смотрел на него и чувствовал то же самое, что и тогда, когда мама умерла. Папы больше не было. Осталась только оболочка, которую Катрин дергала за ниточки.

Я потерял папу. Но в день, когда его не стало по-настоящему… Мне все равно было очень больно. Как будто что-то сломалось окончательно.

***

* Тит *

Когда я впервые взял Вики на руки, я почувствовал себя взрослее, но, когда не стало отца, я понял: теперь я больше никогда не буду ребенком.

Это была поздняя ночь. Вики спала, а я почувствовал, словно меня очень больно ударили чем-то в грудь. Наверное… Наверное, дракон внутри меня умер вместе с отцом.

Я помню, как встал. Как тихо вышел. И вдруг увидел, что в холле полно людей. Все они что-то говорили, но голоса сливались в один сплошной шум.

— Что здесь происходит? — спросил я.

Катрин, увидев меня, тут же скривилась. Она ненавидела меня, я ненавидел ее тоже. Пожалуй, больше, чем со мной, она ни с кем здесь не ругалась. Скандалы со слугами, конечно, случались, но они молча терпели. А я… я не терпел.

Катрин устало вздохнула.

— Твой отец скончался, — сухо сказала она.

И я застыл.

Дальше все рассыпалось на куски. Все остальное я запомнил какими-то невнятными обрывками.

Ее слова, что у него остановилось сердце. Мои крики, что она лгунья… Они доносились словно со стороны.

Я был так зол… Так зол, что бросился на нее с кулаками.

Все это будто происходило не со мной, а с кем-то другим.

Кто-то схватил меня сзади. Сильные руки сжали плечи до боли, но эта боль была такой ничтожной по сравнению с тем, что я увидел…

Особенно ярким пятном в моей памяти стали носилки. Папа лежал на них с открытыми глазами… Я хотел к нему, но меня не подпустили.

Катрин не плакала, она все время о чем-то говорила с другими взрослыми, но слов я уже не разбирал.

Я запомнил только папин взгляд.

Пустой.

Совершенно пустой.

Я не помню, что было дальше, когда его унесли. Не помню, как дошел до комнаты. А может, меня туда насильно отвели, но… Я запомнил, как вошел, и взгляд наткнулся на Вики. Она сладко спала, даже не догадываясь о том, что происходит за дверью.

Я прошел в туалет, закрыл дверь и разрыдался так сильно, что не мог вдохнуть.

Несмотря на то, каким папа был все время с Катрин, я запомнил его другим. Я помнил, как он играл со мной, как говорил: «Мы команда», как трепал мои волосы — и мне было так больно. Так плохо…

Вики верила, что Катрин околдовала папу. Но так ли это было на самом деле? Или может… все же правы были слуги? И мы просто оказались ему не нужны. Ненужные дети от прошлого брака…

Но я не говорил об этом. Я не хотел ее расстраивать.

Я плакал до тех пор, пока не закончились слезы. В конце я просто сидел и судорожно глотал воздух. Голова болела, глаза опухли… А воздух казался ядовитым, ведь каждый вдох давался мне с болью.

Когда я окончательно выплакался, я встал, умыл лицо холодной водой и… вышел в комнату. Где тут же встретился взглядами с Вики.

Моя сестренка проснулась.

— Тит, что случилось? — спросила она и я понял, что сейчас сделаю ей очень сильно больно. Я не хочу… Но лучше это буду я, чем Катрин. Это должен быть я.

— Вики, папы больше нет, — сказал я.

— А куда он ушел? — спросила она обеспокоенно.

— Он умер, — твердо сказал я. — Теперь… теперь он на небесах, вместе с мамой.

Я навсегда запомнил ее глаза, когда я это сказал. А потом то, как дрожала ее нижняя губа, и я кинулся к ней, прижал ее…

Она плакала, цеплялась за меня ручками и просила сказать, что это неправда. Что папа вернется. Что все это все шутки…

Это была самая тяжелая ночь в моей жизни.

Мои мысли прервали шаги. Это была Ева. Она вошла в гостиную, где я сидел на полу.

— Тит, ты почему не спишь? — спросила она тихо. — Уже очень поздно.

Сегодня был странный день. Но я запомнил его весь: от начала, где Рина открыла секрет Марии, до самого конца, когда Ева читала нам сказку. И я сидел с девочками и смотрел, как они засыпают.

Они не хотели спать, но усталость сморила их быстро. Но не меня. В моей голове было слишком много мыслей, чтобы уснуть.

И как только все заснули, а Ева куда-то вышла, я вышел из комнаты, спустился в гостиную и сел напротив камина. Прямо как тогда, когда папа был еще папой.

Признаюсь, на миг я закрыл глаза и представил, что он вот-вот выйдет и сядет со мной. Но когда я открыл глаза, я был все так же один, напротив горящее полено и мои мысли о прошлом и настоящем. О потерях… Которые не дали бы мне заснуть.

— Я… я вспоминал папу, — сказал я, не поднимая головы. — Как мы сидели и разговаривали перед камином.

Повисла пауза. Я чувствовал ее взгляд.

— Ох, Тит… — выдохнула Ева, и в этом «ох» было столько жалости, что мне стало не по себе.

— Не надо, пожалуйста, — быстро сказал я. — Не жалей меня сегодня. Я этого не заслужил.

— О чем ты…

— Рина не приедет, — сказал я, глядя в пол. — Я обидел ее. Сказал… нехорошие слова. Она решила нас оставить. Уехала навсегда.

— Тит, я уверена: чтобы ни случилось, ты был прав…

Я резко поднял голову.

— Не был.

Она растерялась. Снова тишина. Только часы тикали где-то в коридоре.

— Тит, — сказала Ева мягче, — не думаю, что Катрин…

— Она не Катрин, — устало сказал я. — Она Рина. Она теперь другая. Совсем другая.

Ева кивнула. Я видел, что она не понимает, но спорить не стала.

— В любом случае… — В ее голосе появилась твердость. — Я уверена, что она вернется.

Ева действительно очень хорошая. Только вот она не знала того, что знал я. Поэтому не могла понимать всего полностью.

— Пойду спать, — сказал я.

— Это правильно, — она улыбнулась уже теплее. — Тит, все будет хорошо.

Я кивнул и встал с пола. Не стал спорить. Но сам я… я думал о том, что хорошо уже никогда не будет.

Я поднялся к себе.

Вики и Мария уже спали. Мария на моей кровати, свернувшись калачиком, Вики на своей, раскинувшись звездочкой. Я тихо закрыл дверь, прошел вглубь комнаты и открыл ящик. Второй раз за день вытащил портрет мамы. В такие моменты она была нужна мне особенно сильно.

— Мама, что бы ты сказала? — прошептал я.

Она молчала. Только смотрела своими добрыми, чуть усталыми глазами. И я знал ответ: она бы не одобрила моего поведения.

Я бросил взгляд на портрет отца на тумбочке Вики. Он стоял в той самой рамке, которую отдала Рина.

Сейчас мне казалось, что его взгляд был строже.

Папа бы тоже не одобрил. Они бы сказали, что нужно извиняться. Что нельзя отталкивать тех, кто хочет помочь.

Теперь Рина не вернется.

И от этой мысли мне оказалось… оказалось очень больно. От нее сжимало грудь, а на глаза наворачивались слезы.

На часах уже давно было за полночь, а ее все не было.

Я посмотрел на Вики. Вспомнил ту ночь, когда не стало папы. Как смотрел на нее — спящую, и понимал: когда она проснется, мне придется сделать ей очень больно. И сейчас я понимал то же самое. Завтра утром я снова сделаю ей больно. Когда скажу, что Рина больше не вернется.

А если бы я был добр к ней… Если бы принял ее как друга, а не кричал бы. Не обвинял… Может быть, она бы осталась с нами? Вики ведь она нравилась, а мне… Наверное… Наверное, в глубине души я все же считал ее другом.

Я поправил прядь волос на лице сестренки. Она что-то пробормотала во сне и уткнулась носом в подушку.

Я закрыл глаза в надежде, что удержу подступающие слезы, но они все равно пошли по щекам, и, шмыгнув носом, я утер их рукавом.

— Тит, ты чего? — раздался сонный голос Вики, и я открыл глаза.

Она все же проснулась и сейчас недоуменно смотрела на меня своими большими сонными глазами.

— Спи, Вики…

— Но ты расстроен. Что случилось? — уже более озадаченно спросила она.

Я открыл рот, но… не смог подобрать слов. Как я ей это скажу? Мы так давно были одиноки, а потом появилась Рина, и Вики привязалась к ней… Как я скажу, что она не придет?

А потом за окном раздался стук колес. Он был такой громкий, что даже Мария проснулась. Она чуть ли не подскочила на кровати, с испугом разглядывая оконную раму.

А я тут же кинулся к окну.

— Тит, кто там? — спросила меня Вики. Всего за минуту она оказалась рядом, еще через минуту рядом оказалась и Мария.

А я… я считал секунды. Это была карета… Она остановилась, дверь открылась, и из нее вышла… Рина! Только когда я ее увидел, сердце пропустило удар… Вернулась. ОНА ВЕРНУЛАСЬ!

А потом она подала руку и помогла кому-то спуститься, и в этот момент я совсем забыл, как дышать.

— Это… Солн? — тихо спросила Вики. А потом… потом она закричала: — Это Солн, Тит! Это Солн! Он вернулся!