Дрейк

Вот уже третий день я не находил себе места. Меня переполняли гнев и беспомощность от того, что никак не мог помочь жене, мучавшейся в предродовой агонии. Все это время я не отходил от нее, пытаясь облегчить страдания, но мои силы не помогали. Сердце разрывалось, когда Дарина громко стонала от боли, а хрупкое тело то горело, словно в огне, то холодело, покрываясь тонким слоем инея.

— Сколько еще это будет продолжаться?! — рявкнул я на очередного лекаря, которого пригласил в замок.

— Я не знаю, господин, — получит все тот же ответ, что и от остальных. — Процесс деторождения труден и у всех барышень проходит по-разному.

— Неужели нельзя никак облегчить ее мучения? — поинтересовался, наблюдая, как тело девушки вздрагивает от очередной схватки, а с бледных губ срывается хриплый крик.

— К сожалению, это естественны процесс, в который мы не можем вмешиваться.

— Тогда убирайтесь вон! — заорал я на мужчину, который тут же пулей вылетел за дверь.

— Дрейк, я больше не могу… — тихо прошептала жена, с трудом открывая глаза. — Я так устала…

— Любовь моя, ты должна держаться. Ты справишься, — заверил я, подходя ближе и беря ее за руку. — Все будет хорошо, — добавил, целуя девушку в лоб, покрытый испариной, хотя сам уже едва в это верил.

Она слабела на глазах, с каждым часом теряя силы и волю к жизни, а ребенок так и не хотел появляться на свет. Я прогонял непрошенные мысли, но в душе понимал, что, если она вскоре не разродится, то я могу потерять и Дарину, и малыша.

— А-а-а! — раздался в тишине громкий крик, и она, вырывая у меня руку, схватилась за выпирающий живот, резко выгибаясь от боли.

Когда одеяло сползло вниз, я в ужасе увидел, как на простынях растекается кровавое пятно, и жена теряет сознание, а ее сердцебиение и дыхание замедляются.

— О Боги, взываю к вам! — воскликнул в отчаянии, обращая взор в небеса. — Услышьте меня! Спасите ее!

Я кричал все громче и громче, пока почти не потерял голос, и, когда уже потерял надежду на ответ, меня вдруг ослепила яркая вспышка, затуманившая взор. Когда глаза снова смогли видеть, передо мной стояла незнакомка, красоту которой невозможно было передать словами. Ее высокое стройное тело, словно выточенное из полупрозрачного льда, в котором навсегда застыли отблески северного неба, было облачено в слоистые ледяные пластины, напоминающие одновременно доспех и греческое одеяние. Белоснежные волосы, будто сотканные из инея и лунного света, спускались до самого пола, и казалось, что в тяжелых прядях медленно кристаллизуются снежинки, которые не падают, а растворяются обратно в свет. Черты ее лица были идеальными, но лишенными человеческой чувственности, а внутри светло-голубых, почти прозрачных глаз словно медленно дрейфовали ледяные разломы.

— Как ты, дракон, посмел тревожить меня?! — раздался ее голос, от которого меня прошиб озноб, а тело начало покрываться инеем.

— Богиня, — пораженно произнес замерзшими губами, заметив на ее груди древний знак — кристаллический узор, похожий на сломанное снежное древо или позвоночник дракона.

Это и правда была Аэлис, которая, судя по легендам, не являлась никому уже более тысячи лет.

— Прошу милости! — взмолился я, преклоняя колени и смиренно опуская взор.

Она чуть склонила голову, словно раздумывая, что делать с моей просьбой и наглостью, а потом обратила свой ледяной взор на Дарину, в которой уже едва теплилась жизнь. Медленно, прямо по воздуху, подплыла ближе к кровати, вытягивая вперед руки с тонкими пальцами, заканчивающимися длинными заостренными серебряными ногтями, которые легко могли убить любое живое существо. Положив одну ладонь на живот девушки, а вторую — на ее лоб, богиня закрыла глаза.

— Эта женщина, действительно, твоя истинная пара, и она важна для нашего царства, как и ее дитя, — медленно проговорила. — Я спасу их, но ты должен дать клятву.

В ответ я сразу же кивнул, так как ради Дарины и ребенка готов был на все.

— Ты должен стать мудрым правителем для своего народа. А твой сын и все потомки должны беспрекословно служить мне до скончания времен.

— Да будет так, — пообещал я, хотя и не понимал, как могу править царством, которого уже давно не существовало, но сейчас было не время для вопросов и сомнений.

В ответ Аэлис лишь слегка качнула головой, словно совсем не сомневалась в моем согласии, а потом из ее уст полилась молитва, больше похожая на песню. И с каждым словом на древнем языке жену все больше окутывал яркий белый свет, словно погружая в ледяной кокон. Я невольно зажмурился, а через несколько мгновений услышал первый крик ребенка. Открыв глаза, увидел, что богиня стоит прямо передо мной, держа в руках новорожденного ребенка. Аккуратно взяв его и заглянув в такие знакомые льдисто-голубые глаза, я почувствовал, как мое сердце словно расширяется в груди…

— А Дарина? — спросил, взглянув на жену.

— Скоро очнется, — ответила Аэлис. — А ты помни о своей клятве.

С этими словами богиня исчезла, словно растворившись в воздухе и оставляя после себя лишь морозное дуновение ветерка.

— Дрейк, — донесся до меня взволнованный голос жены, и я сразу же подошел к ней. — Это… — удивленно прошептала она, глядя на маленький сверток в моих руках.

— Наш сын, — продолжил я, аккуратно подавая ей ребенка.

— Наш сын, — повторила Дарина, — он прекрасен и так похож на тебя.

— Птичка, не надо плакать, — сказал я, присаживаясь рядом и вытирая слезы с ее щек, к которым вернулся здоровый румянец.

— Это от счастья, — объяснила девушка. — Мне все еще не верится, что это наяву.

Обняв жену за хрупкие плечи, я посмотрел на ее губы, а потом впился в них, вкладывая в поцелуй всю свою страсть и любовь.

— Теперь веришь? — спросил, с трудом оторвавшись от сладких уст.

— Да, — с придыханием ответила она, глядя на меня с такой любовью, от которой я почувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Дарина

Когда началось кровотечение, и последние силы покинули меня, я поняла, что конец уже близко. Мне совсем не хотелось умирать, когда только обрела свое счастье, но я уже не могла бороться за жизнь. Но, находясь на пороге загробного мира, вдруг ощутила, как в меня вливается энергия, наполняя новыми силами. Мое ослабевшее тело словно погрузилось в ледяную воду, которая омывала и излечивала его. А в следующий миг я услышала громкий детский плач, но, как ни старалась, не могла открыть глаза, пребывая в приятной прохладной неге.

Я не могла понять, явь это или сон, когда увидела Дрейка, и даже когда взяла на руки нашего сына, который был точной копией отца. Но страстный поцелуй мужа быстро вернул меня в реальность и заставил почувствовать безграничную любовь и счастье.

— Как мы его назовем? — спросила у Дрейка, когда немного пришла в себя.

— Лаэрис, означает «свет подо льдом» или «приносящий надежду».

— Прекрасное имя, — согласилась я сквозь слезы.

Следующие месяцы промчались очень быстро, в заботах о сыне, который рос, словно на глазах. И в итоге к одному году он был ростом с трехлетнего ребенка, быстро бегал по замку и донимал нас с Дрейком бесчисленными вопросами. И еще походил на отца не только внешностью, но и характером — такой же упрямый и своевольный. Лаэрис больше всего не любил, когда ограничивали его свободу и что-то запрещали. Стоило ему услышать «Нет» или «Нельзя», как мальчик буквально замораживал все вокруг, покрывая инеем. Поначалу это было смешно и умиляло, но вскоре меня начало раздражать, что сын совсем не слушается. Я также боялась, что его необычная сила может выйти из-под контроля, или, не дай Бог, кто-то посторонний ее заметит. Но Дрейк меня успокоил, заверив, что вскоре начнет обучать сына, как контролировать и использовать драконьи способности.

— Мама, мама, смотри, как я умею! — кричал малыш, каждый день демонстрируя мне, чему научился у Дрейка — то создавая из воды большие сосульки, то закручивая в своих маленьких ручках снежный вихрь.

Несомненно, Лаэрис был очень талантлив и быстро постигал не только уроки отца, но и то, чему учила я, хотя занятия математикой или рисованием были ему не настолько интересны. И еще сын был всеобщим любимцем в замке. Хотя вначале прислугу и стражу удивляло его столь быстрое развитие, вскоре они перестали обращать на это внимание, ведь малыш завоевал их сердца.

Мы с мужем уезжали раз в месяц подальше от людских глаз, в дикие, забытые уголки природы — в бескрайние леса или на заснеженные склоны далеких гор, где Дрейк мог обернуться и дать волю своему дракону. Я видела, как его тело начинало дрожать, кожа покрывалась тонким инеем, а глаза вспыхивали холодным сапфировым сиянием. С оглушительным ревом, отдающимся эхом в ущельях, он превращался в свое истинное «Я» — величественного ледяного дракона. Его чешуя переливалась, словно выточенная из чистейшего голубого льда, крылья, широкие и прозрачные, как крылья зимней бабочки, раскидывались на десятки метров, а из ноздрей вырывались клубы морозного пара, мгновенно замораживающие ближайшие деревья в хрустальные скульптуры.

Я забиралась на его спину, крепко вцепившись в зазубренные гребни вдоль хребта, и чувствуя, как его тело вибрирует от предвкушения. А потом мы взмывали в небеса с такой силой, что ветер хлестал по лицу, как тысяча ледяных игл, а сердце колотилось в унисон с мощными взмахами крыльев. Мы проносились сквозь облака, оставляя за собой след из сверкающих кристаллов льда, парили над бескрайними просторами, где земля внизу казалась игрушечной, а горизонт сливался с бесконечностью. Холодный воздух наполнял легкие свежестью, и я ощущала невероятную свободу — ветер в волосах, звезды так близко, что казалось, можно дотянуться рукой, и низкий, вибрирующий драконий рык, полный радости и проникающий прямо в душу. Мы кружили часами, ныряя в вихри снежных бурь или лениво скользя на теплых потоках воздуха, и в эти моменты мир принадлежал только нам двоим. И теперь, вспоминая эти полеты, я по-настоящему понимала глубину его мук. Быть запертым в тесной человеческой форме — это как вечное заточение в клетке для орла: каждый день бороться с инстинктами, подавлять жажду неба, отказывать себе в этом опьяняющем ощущении полета, когда кровь кипит от мощи, а душа поет от чистой, первозданной свободы.

— Дрейк, ты счастлив? — спросила я, когда мы вернулись из очередной поездки, оставив сына на попечение Руфины.

— Конечно, я счастлив, птичка, — ответил муж, — но почему ты спрашиваешь об этом?

— Потому что знаю, что чувствует твой дракон. Неужели ты не хочешь вернуться в свое царство, чтобы он мог быть свободным?

— Оно погибло вместе с моими сородичами много лет назад, став для них ледяной могилой. Поэтому я выбрал жить среди людей еще задолго до встречи с тобой, и мой дракон согласен с этим выбором. А ты и наш сын стали для меня благословением, придав моей одинокой жизни новый смысл.

— О, Дрейк, а ты — все для меня, и я сделаю что угодно, чтобы ты был счастлив! — воскликнула я, бросаясь к нему и крепко обнимая.

— Просто будь рядом. Этого достаточно, — ответил он, прижимая меня к своей груди и целуя в макушку.

— А Лаэрис сможет превращаться? — поинтересовалась, потому что в последнее время все чаще думала об этом.

С одной стороны, мне хотелось, чтобы он стал таким же сильным и могущественным, как его отец, но с другой, я не желала его дракону той же участи всю жизнь быть в клетке.

— Не знаю, — задумчиво сказал Дрейк. — Судя по его развитию и силе, в сыне доминируют мои гены, но все же он наполовину человек. Поэтому только время покажет.

— Хорошо, — сказала я, зная, что в любом случае, буду любить Лаэриса и принимать таким, какой он есть, а муж поможет ему понять себя и преодолеть все трудности.