Телефонный разговор
Перед самым окончанием зимних каникул Антону позвонил главный редактор журнала «Новосибирские огни» Никульковский:
— Алло, Антон? Здравствуй! Это Анатолий Васильевич! Как дела, пишешь или в хоккей играешь?
— Да, Анатолий Васильевич, здравствуйте, играю, но и пишу тоже. Почти написал вторую часть «Кобры». Скоро уже привезу рукопись.
— Отлично! Быстро ты… А у меня для тебя хорошие новости. Наши коллеги из других областей просят перепечатать у себя январский и последующие номера «Новосибирских Огней» с твоим романом. А это значит, что тебе, как автору, полагается дополнительный гонорар, вернее, гонорары с каждой перепечатки.
Никульковский выдержал многозначительную паузу и продолжил:
— Свою премию, и немалую, редакция журнала уже получила. И ещё получит! Все о-очень довольны, я тоже. Так что ты скажи маме, пусть днями заедет к нам в бухгалтерию со своей сберкнижкой и оформит поручение, чтобы твой гонорар ей на неё перечисляли. Ну чтобы её всякий раз не дёргать за наличными, суммы большие.
— Хорошо, скажу, обязательно, спасибо!
— И знай-пиши своё фэнтази, видишь же какой на него спрос! Мне шепнули, что даже внучки Брежнева твою «Кобру» читать начали.
— Не, Анатолий Васильевич! Вторую часть допишу и завязываю с фэнтази! Ну может ещё третью, и всё!
— Это почему же⁈ Куй железо, пока горячо! У тебя получается… — удивился Никульковский.
— Как говорят буржуи — спрос рождает предложение. Думаю ещё до конца этого года наши издательства уже завалят прилавки книжных магазинов романами этого жанра, как зарубежных, так и советских авторов. Не хочется локтями с достойными толкаться.
— Хм-м, возможно ты и прав… не задумывался, — отозвался главред.
— Лучше я уже чем-то серьёзным займусь. Литературной критикой или литературоведением, например. Мне нравится.
— Хм-м, критикой? Похвально! Но это же очень тяжёлый хлеб… неблагодарный. Ты что-то уже написал в этом жанре?
— Нет пока. Может посоветуете?
— Хм-м, может и посоветую! Давай вот что… С понедельника я начинаю читать в пединституте факультативный курс лекций для студентов всех специальностей по русской литературе XVIII–XIX веков. Начну с поэтов круга Ломоносова. Если хочешь, приезжай к трём, послушай, а потом поговорим. Любишь хорошую поэзию?
— Очень! Обязательно приеду! Я сейчас как раз из этого периода, по Баркову материал собираю.
— По Баркову⁈ Хм-м… Хорошо, и про него тоже расскажу на лекции.
Лекция для будущих педагогов
Новый корпус Новосибирского пединститута в 1976 году располагался на улице Вилюйской, 28. Это значительно удалённое от центра города Ключ-Камышенское плато. Здесь находились аудитории, столовая, общежитие, а рядом — спорткомплекс со своим стадионом и лыжной базой.
И всё бы хорошо, но были большие трудности с общественным транспортом. Он как бы туда ходил, но в часы пик автобусы маршрута № 12 с конечной остановкой на площади Калинина, шли переполненными, и студенты, особенно студентки, с левого берега Оби, кто втискивался в них на Автовокзале, бывало, добирались до своей альма-матер сильно помятыми и полузадавленными.
В большой лекционной аудитории доцент Никульковский читал будущим педагогам факультативную лекцию, тема которой была высвечена на большом экране:
«Русские поэты середины XVIII века. Круг Сумарокова и Ломоносова».
Факультативный курс, это не обязательные учебные занятия, сдавать по ним экзамены и зачёты не нужно, однако аудитория, несмотря на это и трудности с транспортом, была полна. А потому что, интересно, и читал сам Никульковский, известный в студенческой среде как преподаватель-харизматик, живая энциклопедия.
— … и крайний, на кого мы по просьбе отдельных юных интересантов слегка бросим свой просвещённый взгляд, — уже заканчивал свою лекцию доцент Никульковский, — это Иван Барков, «тень Ломоносова». Его отчество Семёнович, но в разных источниках его называют Иваном Ивановичем, Иваном Степановичем. А вообще, закрепился Иван Семёнович.
Аудитория оживилась. Знакомое имя! В ту пору в СССР не было людей, в той или иной степени не знакомое с творчеством этого поэта. Многие знали его произведения наизусть и, бывало, декламировали, к месту и не к месту.
— Это который, хи-хи, «Луку Мудищева» написал⁈ — раздался уточняющий вопрос откуда-то с верхотуры.
Доцент Никульковский слегка улыбнулся:
— Не-е-ет! Упомянутое вами произведение было написано неизвестным автором, и это уже доказано, лишь через сто лет после смерти Баркова, но приписано его перу. Впрочем, как и большинство стихотворной похабщины двух прошлых веков. Но вообще, Барков, это который…
И Никульковский нараспев продекламировал по памяти:
Не смею вам стихи Баркова
Благопристойно перевесть,
И даже имени такого
Не смею громко произнесть!
Студенты притихли, хорошую поэзию они любили, в том числе из-за неё и пошли учиться в педагогический. Лектор выдержал театральную паузу и взглядом победителя окинул аудиторию:
— Так о нём написал Александр Сергеевич Пушкин в альбом Анны Петровны Керн. И ещё в своём «скоромном» раннелицейском стихотворении «Монах»:
Нет, нет, Барков! Скрыпицы не возьму,
Я стану петь, что в голову придется,
Пусть как-нибудь стих за стихом польется.
И в своей абсентной балладе «Тень Баркова»:
И в келье тишина была…
Вдруг стены пошатнулись,
Упали святцы со стола,
Листы перевернулись,
И ветер хладный пробежал
В тени угрюмой ночи…
Баркова призрак вдруг предстал
Священнику пред очи.
И ещё в своём великолепном «Послании цензору»:
Барков шутливых од тебе не посылал,
Радищев, рабства враг, цензуры избежал,
И Пушкина стихи в печати не бывали;
Что нужды? Их и так иные прочитали.
И ещё много в каких своих произведениях Пушкин перекликается с Барковым. Пушкинисты отмечают, что тот всю свою жизнь был увлечён творчеством этого поэта, восхищался им и даже заимствовал. Князь Павел Вяземский вспоминал слова Пушкина, сказанные ему при встрече:
«Вы не знаете стихов Баркова и собираетесь поступать в университет? Это — курьезно! Барков — это одно из самых замечательнейших лиц в русской литературе; стихотворения его в ближайшем будущем получат огромное значение. Для меня нет сомнений, что первые книги, которые выйдут в России без цензуры, будут — полное собрание стихотворений Баркова».
И не только Пушкин был увлечён творчеством Баркова. Так все его друзья лицеисты, простите, спали с рукописными сборниками барковской «Девичьей игрушки» под подушками. Есть мнение, что пародийная баллада «Тень Баркова», это плод их общих усилий.
Лермонтов, Майков, Державин, Батюшков, Дмитриев-Мамонов, Елагин, список можно продолжать. В их творчестве также обнаружены переклички с наследием Баркова.
Лектор ненадолго задумался:
— Н-да! Прекрасны пушкинские строки! Но совсем не прекрасен их герой.
Никульковский резко повернулся к экрану:
— Вот гравюра, эстамп, с портретом Ивана Семёновича Баркова, созданная академиком Константином Яковлевичем Афанасьевым. Мы не знаем, насколько этот портрет точен, но другого всё равно нет. Барков происходил из поповичей, сословия небогатого и незнатного. На его судьбе это отразилось впрямую, жизнь его не сложилась и он рано умер. У него была очень плохая репутация и отвратительный характер. Он постоянно попадал в какие-то драки, склоки и скандалы. За время его студенчества в академическом университете он так достал начальство, что его несколько раз отчисляли, потом принимали обратно и один раз даже заковали в кандалы и били кнутом.
Лектор переключил проектор на следующий слайд:
— При этом Барков известен всем, кто думает и говорит по-русски! А потому что, именно с его именем связано понятие «Барковиана» — непечатной частью русской литературы. Нормальный человек этого читать не будет. Заглянул и сразу закрыл! Лично на меня Барков производит абсолютно удручающее впечатление. Однако мы филологи, профессионалы и вынуждены… Да и как бы смогла существовать национальная литература без абсентной части своей лексики? Кроме того, Барков совершенно отчётливо повлиял на огромное количество русских поэтов. И Пушкинские «скоромные» стихи и «юнкерские» поэмы Лермонтова, они все написаны под прямым влиянием Баркова.
Никульковский гадливо поморщился:
— Ничего более скучного, чем чтение преогромных од Баркова, представить себе невозможно. Но в то время их считали забавными. Почему они скучны? Да потому что, искусство, это косвенная речь, а лексика Баркова весьма небогата. Он весь ресурс нецензурных слов использует в первых строфах своих од, а затем их бесконечно повторяет. Такая же ситуация и с «юнкерскими» поэмами Лермонтова, которые читать не просто безумно скучно, но и ужасно неприятно и, вообще, совершенно невозможно. Именно поэтому они мало известны широкому кругу читателей, ни в каких сборниках не публикуются и в школьной программе вообще не упоминаются.
Лектор переключил проектор на следующий слайд:
— Да, у Баркова есть некоторые заслуги перед русской словесностью. Он кое-что весьма неплохо отредактировал и перевёл с латыни… и поэтому до сих пор считается самым известным поэтом России. Известнее чем Пушкин, да!
Но он грубил начальству… У Ломоносова он работал секретарём, переводчиком, переписчиком, был его тенью, и в том числе подготовил к публикации несколько русских летописей. До смерти Ломоносова Барков ещё как-то держался, тот его, видимо, защищал, но в 1766-м году, а он был жутким пьяницей, окончательно спился, его уволили из академии наук и следы его затерялись. В итоге через два года он утонул — провалился в нужник публичного дома, оставив предсмертную эпитафию «Жил грешно и умер смешно!»
В конце XIX века абсентное творчество Баркова пытался исследовать выдающийся русский литературовед Венгеров, но на второй же странице захлебнулся площадной руганью и бросил. Так что исследованиям по творчеству этого поэта ещё предстоит появиться. Как научным, так и художественным. Но когда это случится, и случится ли вообще, не знает никто.
Алексей Васильевич выключил проектор.
— С Барковым всё! Лекция окончена. Есть у кого-нибудь вопросы по теме, коллеги?
— Да, вы позволите? — обратил на себя внимание восьмиклассник Антон Архипов, скромно сидевший на первом ряду, что бы не пропустить ни одного слова лектора.
— Пожалуйста! Слушаю вас, Архипов.
— А что такое абсентная литература? Интуитивно понятно, но всё же? «Скоромная» литература есть в словаре — иносказательно непристойная, а вот абсентной литературы я не нашёл.
— Хм-м! — лектор было озадачился, но быстро нашёлся. — А это та литература, которую без бутылки абсента невозможно читать из-за наличия в ней огромного количества нецензурщины. Так понятно?
— Может быть тогда «обсценная» — бранная, табуированная?
— Возможно… — что-то вспоминая, медленно произнёс Никульковский. — Впрочем, какая разница⁈ Зачем вам такие нюансы?
— А затем, Анатолий Васильевич, что с Барковым что-то не так! Ну никак я не могу представить себе самого известного поэта России… молодого русского интеллигента-разночинца XVIII века в потёртом синем кафтане, беспробудно пьющим и дерущимся в питерских кабаках и борделях…
… и при этом сочиняющего потрясающие обсценные вирши, которые наизусть выучивались бомондом обеих столиц сразу после их появления. Где и кому Барков являл эти свои вирши? В кабаках? В борделях? А может быть в аристократическом литературном салоне графа Ивана Ивановича Шувалова, куда бы его и на порог не пустили? Кто из современников это видел или слышал лично? Ноль информации, а все анекдоты про Баркова… именно, что анекдоты, не более! Кстати, весьма талантливые и смешные.
… и всё это параллельно с переводами и редактированием лучших образцов античной словесности по заказу, на минуточку, Императорской академии наук. А вот про это известно всё — где, как, когда и за сколько! И общая оценка этому — «великолепно»!
— Да что вы такое говорите, Архипов? — возмущённо воскликнул лектор. — Это же не фэнтази, в конце концов, а великая русская литература! Меня, а я вас… учили именно так, как я рассказал! Всё! Все свободны!
Разговор о русской литературе
Длинный институтский коридор. С одной его стороны огромные окна с широкими подоконниками, а с другой — двери аудиторий. Между парами в нём происходило броуновское движение — студенты, студенты, преподаватели.
Антон дождался Никульковского после лекции и взялся помочь ему донести до помещения кафедры «Русская литература» его пухлый портфель и длинную указку.
— Скажи, Антон, это что за такие новые веяния по Баркову? Где ты это вычитал?
— Везде! Прочёл в библиотеке, всё, что мог, включая письма современников. И сразу появились вопросы — разве это возможно, пить, драться, писать, переводить и редактировать одновременно? Вы же сами редактор, скажите, это возможно⁈ Конечно, нет! И главное, похоже, что Барков не писал обсценных стихов. Он вообще не писал стихов, только их переводил и редактировал.
— Вот как⁈ — звонко, по мальчишески, захохотал Никульковский. — Не писал⁈ А кто же тогда, прости, написал «Барковиану»⁈
— Как я понял, «Сочинения И. С. Баркова», — почти торжественно объявил Антон. — Это общий хулиганский литературный проект Михаила Васильевича Ломоносова и Александра Петровича Сумарокова. Именно эти двое великих сделали из Баркова непревзойдённого мастера срамной поэзии. Так получилось…
— Та-а-ак! Час от часу не легче! Значит проект… Как «Козьма Прутков» и «Черубина де Габриак»? Н-да… это любопытная, но маловероятная версия — художественное исследование, роман, но никак не литературоведение, не наука.
Никульковский доброжелательно взглянул на Антона:
— Однако художественное исследование, это тоже исследование, хотя, да, оно ближе к художественной литературе, чем к литературоведению. И есть такие художественные исследования, что ими зачитывается весь мир. И никто ведь не предъявляет Александру Дюма-отцу претензий в искажении фактов биографии и черт характера реально существовавшего гасконского графа Дартаньяна в его самой известной в мире трилогии. Или истинных обстоятельств уголовного дела, которое он положил в основу своего «Графа Монте-Кристо».
Главред продолжил:
— В общем у меня к тебе предложение. А напиши-ка ты эссе по Баркову и посмотрим, что у тебя выйдет. Потом обсудим. Для будущего литературоведа умение писать эссе, самое главное. А если ещё и беллетризованные, то это уже серьёзное писательство, как ты и хотел.
— Да, конечно, я согласен, — обрадовано воскликнул Антон. — Именно беллетризированное эссе. Давно хотел высказаться по этому поводу, но фактов не хватало. Вот я их и реконструирую, как чувствую.
И уже через неделю на столе у главреда лежал машинописный текст, напечатанный на новой «Ятрани» в читальном зале библиотеки школы № 20. Автор текста стоял рядом со столом.
— Вот написал, — бодро произнёс Антон.
— Изабелла Яковлевна смотрела?
— Да, — сразу погрустнел Антон. — Сказала, что такое у нас ни в жизнь не опубликуют, может лет через пятьдесят.
— А вот это уже не ей решать… Давай посмотрим твоё эссе.
Барков — тень Ломоносова
(беллетризированное эссе, автор Антон Архипов, 8 «В» класс школы № 20)
1762 год. Санкт-Петербург. Собственная квартира Михаила Васильевича Ломоносова по адресу: Санкт-Петербург, Васильевский остров, Галерная, 10. В настоящее время в этом здании находится факультет журналистики СПб университета.
Квартира красивая и просторная. Учёный заботился о её обустройстве, приобретал и заказывал для неё красивую мебель и предметы интерьера. С Галерной ему было очень удобно ходить на службу — в Кунсткамеру и химическую лабораторию.
В квартире находились — сам Ломоносов и его близкий друг, бывший сосед по дому Герасима Васильевича Рафаилова на Сенатской (совр. Невский проспект) — Александр Петрович Сумароков — поэт, драматург и литературный критик.
Свершившиеся, наторелые люди. Препорядочные охальники, видалые лицедеи и лицемеры, непревзойдённые мастера манипуляций с сознанием своих читателей, слушателей и зрителей. Великие пииты России на все времена!
Мужчины удобно расположились в уютных креслах перед горящим камином. На низеньком столике тесно. Там пузатые рюмки, бутылки с ликёрами, плошки со сладостями, штоф водки, грибочки, огурчики и другое. На Ломоносове — домашний турецкий халат, а у Сумарокова расстёгнуты верхние пуговицы мундира.
На небольшом бюро-секретере лежали две толстые тетради в зелёном переплёте, размера 11×18 см, — рукописный сборник стихов из двух томов на бумаге Ярославской мануфактуры с заглавием на первой странице:
«Дѣвичья игрушка» или полное собраніе эротическихъ, пріапическихъ и циническихъ стихотвореній Ивана Семеновича Баркова, знаменитаго Русскаго пѣснопѣвца въ сихъ родахъ піитическихъ произведеній и бывшаго переводчика при Императорской Академіи Наукъ. Въ Санктпетербургѣ въ XVIII вѣкѣ.
По всем признакам, это и было то самое, наиболее хорошо сохранившееся прижизненное «эталонное» ПСС — полное собрание сочинений И. С. Баркова, настоящего авторства и под редакцией двух мэтров — М. В. Ломоносова и А. П. Сумарокова. Сегодня оно как зеница ока хранится в «Пушкинком доме».
В итоге, в этот сборник вошли сто семьдесят одно произведение, в том числе: двадцать од, восемнадцать песен, пять элегий, две поэмы, двадцать три притчи и сказки, девять «драматических» стихотворений (из них три «театральныхъ піэсы», три «разговора» и три «сцены»), девять эпистол, две сатиры, одиннадцать эпиграмм, три идиллии, семь «рецептов» и акростихов, шесть «загадок», семь эпитафий, сорок три «девиза, изречений и билета» и шесть «экспромптов».
Воистину титанический труд двоих, пожалуй, самых образованных и просвещённых людей Российской империи своего времени! И из этого литературного наследия особенно хороши драмы, пародирующие трагедии и оды самого Сумарокова.
— Послушай-ка, Ляксандр Петрович! — ласково улыбнулся Ломоносов. — Внове… Сей ночью не спалось и вот намарал:
«Бывалоча Барков приступает к Сумарокову и давай восклицать на весь дом: — Сумароков — вящий человече! Сумароков — самолучший российский пиит! Разутешенный Сумароков велит подать водки. Когда же Барков напивается, он, уходя, говорит: — Ляксандр Петрович, а я тебе солгал: самолучший-то, Ломоносов, второй — я, а ты, только что, третий!».
Сумароков согнулся пополам от хохота так, что уронил на пол серебряную вилку с вензелем «МЛ» с наколотым на неё маринованным грибочком:
— А-ха-ха! Ну ты, Михайло Василич, горазд рассмешить! Я вчера графу Иван Иванычу Шувалову в его литературном салоне шепнул на ушко прошлую твою побасенку… мол, негодую, какое безобразие, доколе:
«Сумароков свои трагедии часто прямо переводит из Расина и других. Например, у Расина: „Centre vous, centre moi, vainement je m'eprouve. Present je vous fuis, absent je vous trouve!“, а у Сумарокова: „Против тебя, себя я тщетно воружался! Не зря тебя искал, а видя, удалялся“. Барков испросил у Сумарокова сочинения Расина, все подобные места отметил, а на полях подписал: „Украдено у Сумарокова“ и воротил книгу по принадлежности».
… так, мне её сегодня с утра уже девять человек поведали. А-ха-ха!
Ломоносов улыбнулся и откинулся в кресле:
— Это что… Мне уже порядочно чужие вирши декламировали, выдавая за Баркова. Прескверные, кстати. И что, думаешь, так до сих пор никто и не смозговал, что это всё наши с тобой плутни, про «Сочинения Ивана Баркова»⁈
Ломоносов взял рюмку в правую руку, чокнулся ею с Сумароковым, опрокинул водку в рот и с удовольствием захрустел солёным огурчиком:
— Эх-х, славно пошла! Дай бог не остатная!
— Да куда там. Никто и не вопрошает, дурак что ли, Ваня Барков, срамные вирши своей доподлинной фамилией удостоверять и откуда у него такие вития и жизненная искушённость взялись? Чудо, что ли? — ответил Сумароков и поставил пустую рюмку на столик.
— Сказывают… сказывают… — незлобливо проворчал Ломоносов. — И про меня сказывают, что мужик сиволапый, и про тебя, что ананкаст, а про нас с тобой, что мы агонисты в парадигме сложения слов в виршах и вообще… агонисты. Да пусть!
— Хотя по академии Ваню многие помнить должны. Когда он чудить и заговариваться начал-то?
— По-моему, в 1751-м ещё, когда с первого курса университета выгнали его. И как он тогда не помер под кнутом? То Крашенинников, ректор, приказал его кнутовать. Мог ведь тогда его и в лазарет услать. Зрил же, что недоросль не в себе, прёт и прёт. Так нет, солдат призвал, на цепь его посадил, а потом и в кандалы заковал. Сильно Ваню тогда кнутом били, вся спина в шрамах. Так мозги ему и выбили. Неособенное дело, жить остался, токмо дураком. Хотя, кто с гимназией оконченной, тех неможно бить по закону, ещё от Петра. Но никто из немчуры академической за сироту тогда, конечно, не вступился. А меня в тот день в университете и не было.
Мужчины помолчали и Ломоносов продолжил:
— А я ж Ваню хорошо помню, екзаменовал его в 1748-м. Он сам ко мне тогда из духовной семинарии пришёл, так учиться хотел. Эх-х знать бы, что так выйдет, выгнал бы его, пусть бы попом стал. Он потом даже под караул попадал. Но кто убогого тронет… Письменно каялся и прощали. И даже жалование на копейки прибавляли.
— А опосля? — спросил Сумароков.
— А опосля он ко мне попал, копиистом приходящим прислали из канцелярии. Так его и здесь немчура Миллер подучил тихонько, что бы он донос против меня написал. Посулил пряника канцелярского. А он и написал, простая душа. Разумовскому его тогда отдали в секретари. Еле отбил.
— А где же он сейчас?
— А в моём кабинете. «Историю государства Российского» переписывает. Пойдём-ка, Ляксандр Петрович, водочки ему поднесём.
— А ему можно? Не станет буен?
— Отневелика можно, ничего!
Они прошли в кабинет Ломоносова.
За рабочим столом спиною к дверям сидел худой мужчина средних лет, одетый в синий потёртый кафтан, но чистый и лицом бритый. Это Иван Барков. Высунув кончик языка, он писал остро заточенным гусиным пером, аккуратно макая его в чернильницу.
Ломоносов негромко обратился к Сумарокову:
— Зри, Ляксандр Петрович, нравится ему переписывать! Почерк у него каллиграфический, я таковой и не встречал. И веришь, он никогда не плошает и клякс не ставит. Я часто с ним разговариваю про написанное. Он мне такие рифмы и обороты лепые аллюзирует. Редактор же, лучше нет.
— Купидон — Афедрон (устар. задница)? — улыбнулся Сумароков и громко сказал. — Ваня, осекись на минуточку, выпей с нами, стариками, водочки!
Иван вздрогнул, прекратил своё занятие, встал с рабочего кресла, облизнулся и блаженная детская улыбка психически нездорового человека осветила его бледное лицо. Он взял с небольшого серебряного подноса рюмку с водкой, жадно её выпил не закусывая, и возвратился за стол.
— Ваня! — обратился к нему Ломоносов, — Хочешь себе вечную славу великого российского пиита⁈
Иван мелко-мелко закивал головой не отрываясь от работы. Конечно, он хотел славу великого российского пиита!
— Так мы с Ляксандр Петровичем тебе её уже, почитай, подарили. Во веки веков! — улыбнулся Ломоносов и повернулся к Суморокову. — Что нам ещё сегодня нужно отредактировать из «Сочинений»?
— «Приношение Белинде» и «Приапу» — ответил Сумароков.
— Ну пойдём поработаем, не будем Ване мешать. Только давай сначала ещё по рюмочке выпьем… Остроте и живости ума способствует.
Объяснялка
Никульковский ладонями взъерошил волосы на голове и яростно потёр переносицу.
— Скажи, Антон, как по твоему, зачем это всё им было нужно, Ломоносову и Сумарокову?
— Я думаю, что для обоих великих этот проект был возможностью «выпустить пар». Оба жили очень напряжённой и насыщенной различными событиями жизнью, как тут не заматериться… Однако ни академику, ни драматургу выражаться матом в своём официальном творчестве было негоже, вот они и придумали себе такой оттяг. И кто же думал, что их так долго не разоблачат? Мистификаторы высочайшего класса!
Антон достал из портфеля ещё один лист бумаги:
— Я вот тут набросал ещё один текст по этому поводу, объяснялку по самому эссе. Зачитаю?
— Давай, интересно!
Антон выдохнул и начал читать с выражением…
Совместный проект
— Считается, что автор «Барковианы» — российский переводчик и редактор Иван Семёнович Барков (1732–1768). Но он не автор этого эпоса, и ни в каком нужнике не тонул, а тихо умер по болезни в 1769-м, а не в 1768-м, и похоронен семьёй его старшей сестры Анастасии, жены священника, на Сестрорецком кладбище под Санкт-Петербургом.
И похоже Барков вообще не писал стихов, только их переводил с латыни и редактировал. И в семинарии, и в академической гимназии, и в академическом университете его учили именно этому.
Но кто же тогда написал «Барковиану»? Через два века не очень-то тщательно и скрываемой тайны, на поверку это всё оказалось общим хулиганским литературным проектом двух великих российских пиитов — академика Михаила Васильевича Ломоносова и драматурга Александра Петровича Сумарокова. Третий — фольклорист Михаил Дмитриевич Чулков, пока под вопросом. Остальное само приклеилось со временем.
И как же так случилось, что хулиганов не раскрыли ещё тогда⁈ Ответ лежит на поверхности, но никто его не видит. Или не хочет видеть!
Итак…
Взъерошенная Россия после Петра, насмерть перепуганная кровавым правлением безумной Анны Иоановны, медленно входила в либеральное время Елизаветы Петровны, Петра III и Екатерины II. Однако в академии наук и её учебных заведениях всё по-старому — засилие немцев, воровство, жестокое насилие над студентами. Ломоносов задыхался во всём этом. Водка не помогала, ему нужен был оттяг посильнее. И он его придумал! Вот такой творческий литературный проект. А претворил он его в жизнь вместе со своим близким другом, всегдашним собутыльником и подельником по всевозможным проказам — Александром Сумароковым, ошибочно считающимся главным врагом Ломоносова.
Это же было так интересно и здорово, поморочить голову сразу всему российскому обществу, наблюдая за ним, как бы со стороны. Однако, проект затянулся… на 200 лет! И конечно, будет продолжаться и дальше. Но теперь мы хотя бы знаем, кто это всё придумал и начал! Кому мы обязаны обсценным творчеством Пушкина, самого, пожалуй, активного поклонника данного проекта из всех известных в XIX веке.
Из воспоминаний современников известно, что Ломоносов нередко ругался со своими противниками не выбирая выражений и говорил о них самые неприятные вещи. Он, сын архангельского рыбака, с удовольствием употреблял спиртные напитки, а пребывая в сильном подпитии, выражался откровенно и неприлично. И не только выражался.
Достоверно известен факт, как он при встрече с ненавистным Шумахером, «сложив неприлично перста», продемонстрировал собеседнику кукиш, тыкая им ему в нос и сопровождая всё сакраментальной фразой:
«Накось, выкуси, немчура поганая!»
Вот отрывок из доноса на Ломоносова академического садовника Иоганна Штурма, его соседа по квартире:
«Двадесять немецких господ и дам, моих гостей, пошли воспевать невинный мадригал в Ломоносов палисад. Внезапно им на головы из окна квартиры Ломоносова стали падать пареные репы, кислые капусты, доски и бревна. Опосля он вынес нашу дверь на крюке и сражался в наших комнатах — стукал обломком перил всех двадесять господ. А дамы выскочили в окна и везде кричали „Караул!“. А потом он гонял всех немецких господ по улице, а я и моя супруга с балкона поливали его водами и роняли на него цветочные горшки».
Сумароков на людях хулиганил, конечно, в меньшей мере. Дворянин, человек высшего света, он был великий мастер распространять свежесочинённые им с Ломоносовым срамные оды и побасенки про Баркова под видом наушных жалоб на него.
Так после каждого его посещения модных литературных салонов, на утро эти оды и побасенки наизусть декламировали уже во всём городе, а через день-два и в Москве. Однако, представить себе дворянский литературный салон, куда впустили бы Баркова… пьяного и в потертом синем сюртуке, не-воз-мож-но!
Литературный проект «Сочинения Ивана Баркова» уникален прежде всего тем, что в качестве Ивана Баркова был взят реальный Иван Семёнович Барков. Но он совершенно не подходил для этого. С точки зрения многих его знавших, жизнь Ивана никак не соответствовала, вдруг, чудесному проявлению его поэтического дара. Это им казалось в высшей степени парадоксальным. Чудо!
— Возможно «Божия дудка»! — гадали люди.
Тогда в такое верили. Верят и сейчас. Трезвые, пьяные… эти люди только открывали рот… и лились чудесные слова и пение. Только вот расплата за это была страшная — петля в «Англетере» или пистолет у виска.
Так получилось, что другого «скорбного умом», подходящего на роль пиита, под рукой у великих хулиганов не оказалось. Не удосужились даже новую биографию Баркову сочинить. А чего её сочинять, ежели человек живой. Вот и биография. Но парадокс в том, что уже более двухсот лет эту мистификацию так никто и не заметил.
Всех интересуют сами вирши, а не личность их автора.
Ломоносов реально заботился об Иване. О его… и своём благополучии. Но отношение Ломоносова к Баркову явно было потребительское, ведь тот работал на него с утра до ночи. Так в 1762 году Ломоносов поднёс императору Петру III оду, посвященную его дню рождения и выставил дело так, что эту оду, якобы, написал Барков:
Восстань, Россия, оживляйся,
Оставь в сей день печаль твою,
Отерши слезы, утешайся,
Петрово рождество пою,
Великого монарха внука;
Прочь вся сердечна боль и мука,
Дух томный, бодро воспряни,
Воздав усердный долг богине,
Которой мы лишившись ныне,
В тумане ясны видим дни.
…
Однако современное профессиональное автороведческое исследование сделало следующий вывод:
«На основании детального анализа стилистических, фонетических и ритмических характеристик текста можно уверено предположить, что произведение не является творением одного автора. Напротив, его создание вероятно стало результатом коллективного творческого труда, в котором могли принять участие Михаил Ломоносов, Александр Сумароков и, возможно, Михаил Чулков. Сходство оды с произведениями Ломоносова и Сумарокова прослеживается в выборе метрической схемы, использовании высокого штиля и аллитераций. Однако, наличие элементов, характерных для более свободного стиля Чулкова, предполагает его возможное участие или влияние».
Император был в восторге! И сразу после этого Ивана, опять же по протекции Ломоносова, назначили в академию наук переводчиком с жалованием двести рублей в год. Это было огромное жалование для переводчика в то время. Так ректор академического университета получал пятьсот рублей в год, а гимназисты три пятьдесят в месяц. Возможно таким образом рачительный Ломоносов, просто компенсировал свои затраты на содержание Ивана. А слух пустил, что тот всё пропил в кабаке.
Из-под чьего пера в этот период вышли переводы произведений Горация, текстов речей Марка Аврелия, басен Эзопа и других, подписанные Барковым? Скорее всего, самого Баркова. Он, несмотря на душевное нездоровье, так и оставался великолепным переводчиком с латыни, отличным редактором и непревзойдённым переписчиком.
К Ломоносову несколько раз приезжала старшая сестра Ивана Анастасия и хотела забрать его к себе в Сестрорецк. Но тот отказался ехать, ему итак было хорошо. Поэтому, ненадолго съездив к сестре в гости, он возвращался к Ломоносову.
Про литературный проект «Сочинения И. С. Баркова» Ивану ничего не говорили, и что странно, никто из его знакомых, соучеников и соработников, встречи с ним по этому поводу не искал, хотя всё срамное творчество было подписано его именем и уже вовсю гуляло по стране. Ломоносов отгонял интересантов? Возможно…
Тем не менее, мистификация так и не вскрыта до сих пор.
Со смертью Ломоносова закончилось и обсценное «творчество» Баркова. Литературный проект «Сочинения Ивана Баркова», длившийся почти четырнадцать лет был завершён? Не тут-то было! Со временем «Барковиана» только набирала силу! Отсюда и нарицательность имени Баркова. Им в России подписывали уже вообще всю стихотворную похабщину.
Иван прожил ещё четыре года. После смерти Ломоносова его всё же забрала к себе в Сестрорецк старшая сестра Анастасия. Иван тихо скончался в 1769 году по болезни и был похоронен семьёй сестры на Сестрорецком кладбище. Могилу уже не найти… И было ему не тридцать шесть лет, как считается, а на год больше.
— У меня всё! — завершил свою речь по бумажке Антон.
— И что же было дальше? — спросил его Никульковский.
— А дальше — вечность, слава великого русского пиита и народная любовь в веках. Всё, как обещал Ивану Баркову его благодетель и главный редактор проекта академик Михаил Васильевич Ломоносов, которого Барков тоже невольно спас… от забвения. Но это уже другая история. Если хотите, расскажу.
Анатолий Васильевич молча посмотрел на Антона. Потом тихо сказал:
— Нет, не хочу! Права Изабелла Яковлевна…
Он и сам когда-то пытался копать эту тему, но Коммунистической, 49, ему сказали:
«Не стоит раскачивать устоявшиеся репутации классиков».
— Может лет через пятьдесят такое и опубликуют… Но это неточно! А вообще ход твоих мыслей мне нравится. Возможно когда-нибудь из тебя и получится настоящий серьёзный писатель и литературовед, — резюмировал Никульковский.