Ярослав

Ноябрь в Северогорске пахнет мокрым бетоном и разбитыми надеждами.

Я лежал на крыше периметра спецхрана Соболевых, завёрнутый в лисью иллюзию, как шаверма в лаваш, и думал о том, до чего докатился Высший Хищник.

Сын Безумного Бога Бездны. Патриарх. Теневой правитель города.

Был когда-то. А теперь я курьер «Яндекс. Еды».

Диана-Мелкая, гордо поглаживая светящийся живот с моим наследником, зачитала список требований. Пункт четвёртый гласил: «Черешня. Крупная. Тёмная. Шесть вёдер. Не компот!»

Анжелика и Водяра, естественно, поддержали. Беременные женщины умеют объединяться против общего врага быстрее любого военного альянса. А общий враг у них один. Я.

— На дворе ноябрь, — сказал я тогда.

— А ты Альфа или где? — сказала Диана.

Крыть было нечем.

И вот теперь я, невидимый и голодный до черешни, разглядывал сверху подземный бункер графа Соболева. Точнее, вход в него. Единственное место в радиусе тысячи километров, где по данным моей разведки хранилась свежая аргентинская черешня.

Граф, вы эстет и сноб? Граф, вы сейчас об этом пожалеете.

Охрана внизу несла службу образцово. Патрули ходили парами, зачарованные стволы поблёскивали рунами, лазерные сетки резали воздух красным. Пахло крепко так паранойей.

Уважаю. Серьёзный подход.

Жаль только, что весь этот театр безопасности строился вокруг одной наивной идеи: что вор придёт за ценным. А вор оказался злым курьером и приперся за черешней.

Я скользнул вниз, между лучами, тенью среди теней. Лисья иллюзия работала безупречно. Камеры видели пустой коридор. Датчики маны даже не принюхивались в мою сторону. Даже я, честно говоря, в отражении стальной двери видел пустой коридор. Немного тревожно, но привыкаешь.

Проблема нарисовалась у продуктового сектора. Персонал. Повара, кладовщики, какой-то тип с планшетом, пересчитывающий головки сыра с лицом человека, охраняющего ядерные коды. Сновали туда-сюда, как муравьи.

Ждать, пока разойдутся? Можно. Часа три.

Или…

Я улыбнулся. Улыбка у меня, говорят, нехорошая.

Сектор «Альфа» находился в противоположном крыле. Артефакты, золото, запрещённые зелья, всё самое вкусное и бесполезное. Я подошёл к внешнему контуру защиты, выпустил один Призрачный Коготь и деликатно, самым кончиком, царапнул плетение.

Чуть-чуть. Как кот, скребущий диван.

Сработало лучше, чем я надеялся.

Сирены взвыли так, будто наступил конец света. Коридоры залило красным. Из динамиков хрипло заорал командирский голос:

— Прорыв в Сектор Альфа! Повторяю, прорыв в Сектор Альфа! Защищайте «Слёзы Василиска» и Гримуар! Всем отрядам стянуться к хранилищу!

Мимо меня, гремя сапогами и бронёй, промчался отряд боевых магов. Потом второй. Последним протопал тот тип с планшетом, прижимая планшет к груди, как младенца.

Я проводил их ленивым взглядом, засунул руки в карманы и неспешно свернул в опустевший коридор Сектора «С».

Хозяйственного.

Крио-хранилище для личных нужд графа вскрыл с третьей попытки. Замок был хорош, отдаю должное. Но любой замок это, по сути, головоломка, а я головоломки не решаю. Я их ем.

Внутри царила зима и роскошь.

Стазисные поля мерцали над полками голубоватой плёнкой. Головки сыра размером с колесо. Хамон, висящий рядами, как шубы в гардеробе миллионера. Вино в стойках, покрытых благородной пылью. На одной бутылке я разглядел год: 1812.

Соболев, ты живёшь красиво. Признаю.

А потом я увидел ИХ.

Нижняя полка. Шесть стазис-ящиков. Внутри, за прозрачными крышками, темнела она. Черешня, судя по всему аргентинская. Крупная, как виноград, чёрная, как моя репутация, идеальная, как отговорка «я на диете».

Ровно шесть вёдер.

— Диана, — сказал я вслух, — с тебя должок. Пожизненный.

Чёрный Желудок заурчал, и пространственный карман просто вдохнул все шесть ящиков разом. Вместе с тарой. Полка опустела с тихим хлопком воздуха.

[Обнаружена ударная доза витамина С и фруктозы. Токсичность: 0. Гастрономическая ценность: скудно, но самки и волчата будут счастливы. Уровень тестостерона Альфы слегка уязвлён.]

— Твоё мнение никто не спрашивал, — буркнул я Желудку.

Система тактично промолчала. Она вообще стала язвительнее после третьего уровня. Дурное влияние жён и сестры, наверное.

Я уже развернулся к выходу, когда взгляд зацепился за бумагу. Под тем местом, где стояли ящики, лежали скомканные документы. Словно кто-то прятал их второпях. Или считал холодильник самым надёжным сейфом в доме, прямо как наша Ди.

Что, кстати, логично. Кто полезет к графу за черешней?

Ну… кроме меня.

Я разгладил листы. Пробежал глазами. Перечитал на всякий случай еще раз, а то мало ли. Мои брови медленно поползли вверх, а уши под капюшоном встали торчком.

— Какой интересный… у тебя завод, граф, — сказал я тихо.

И больше ничего не сказал. Документы отправились в Желудок, в специальный отсек. Переварю их, когда вернусь.

Я сделал шаг к двери, но крио-камера мигнула жёлтым и противно запищала.

Я опустил взгляд на пол и мысленно выругался на трёх мёртвых языках. Грави-весы. Встроенные в пол, невидимые и неподкупные. Камеры можно обмануть иллюзией. Датчики маны можно обмануть иллюзией. Но железяку, которая просто заметила, что комната внезапно похудела на тридцать килограммов, иллюзией не проведёшь.

Соболев, ты параноик. Снимаю шляпу. Заочно. Соболь провел таки Волка.

Пневматика зашипела. Гермодвери поползли навстречу друг другу с неторопливостью палача, который знает, что жертва никуда не денется. Из коридора донёсся топот. Много топота. Охрана сообразила, что в Секторе «Альфа» пусто, а тревогу орёт продуктовый.

Варианты, Ярик. Быстро.

Разнести дверь? Легко. Один удар Когтей, и я на свободе. И на месте останется разрез, который любой столичный эксперт опознает как мой почерк за пять секунд. Здравствуй, Ксения Тьери, вот вам улика с доставкой.

Отбиться от толпы? Тоже легко. И тоже с горой трупов, подписанных моим именем.

Стоять в невидимости? В комнате три на четыре метра, куда сейчас набьётся десяток магов с боевыми пульсарами? Они на меня просто наступят.

Двери с лязгом распахнулись. Спецназ влетел внутрь, стволы наизготовку, руны горят.

И в эту секунду я сделал то, чего не делал никогда.

Призрачный Коготь чиркнул по метрике пространства над потолком, у вентиляционной решётки. Тонкая щель, толщиной с волос. А потом я развоплотился.

Понимаете, я семнадцать лет превращал других в энергию и жрал. Отработанный процесс, любимое хобби. Но превратить в энергию себя, оставшись при этом собой, это… это как разобрать самолёт в полёте и собрать обратно, не переставая им управлять.

Я сам стал туманом, живой энергией. Чёрной дымкой без костей, без клыков, без гордости. Мир размазался. Мысли начали расползаться, как гости после третьего тоста. Какая-то часть меня радостно предложила распасться совсем и слиться с Бездной, там тепло и мама.

«Черешня, — процедил я сквозь распадающееся сознание. — У меня в кармане шесть вёдер черешни. Я обещал. Альфа. Не. Нарушает. Слово».

Смешно, но именно эта мысль сработала якорем.

Туман втянулся в щель, как дым в вытяжку. Щель схлопнулась за мной, не оставив и царапины.

Внизу спецназ брал на прицел пустые полки. Командир медленно опустил пульсар и уставился туда, где ещё пять минут назад лежало тридцать килограммов элитных ягод.

— Доложите обстановку! — прохрипела рация.

Командир сглотнул.

— Тут… тут это… — он поискал слова и не нашёл. — Вам лучше самому спуститься, Ваше Сиятельство.

Граф Соболев и Проша

Граф Соболев спускался в спецхран, и с каждой ступенью температура в коридоре падала на градус.

И магия тут была не причем. Просто выражение лица такое.

Винный халат сидел безупречно. Чёрная соболиная мантия струилась по плечам. На самом плече, вцепившись коготками, сидел Прокурор. Соболь дремал всё утро и весь день, и ему было мало. Теперь он недовольно щурился на красные лампы.

У крио-камеры графа встретил командир охраны. У него были глаза человека, который уже мысленно подписал свой некролог.

— В-ваше Сиятельство… Взломщик обошёл первый контур. Мы думали, он идёт за Гримуаром, стянули всё к Сектору «Альфа»… А он… он вскрыл крио-камеру.

Соболев вошёл внутрь. Обвёл взглядом полки.

— Что пропало? — голос ровный, как лезвие. — Чертежи? Реагенты? Образцы?

— Никак нет.

— Яды? Вино?

Командир сглотнул так, что кадык щёлкнул.

— Черешня, Ваше Сиятельство. Аргентинская. Ровно шесть вёдер. Сыр дорблю и коллекция 1812 года не тронуты. Хамон… хамон пересчитали дважды. Весь на месте.

Повисла тишина. Такая, в которой слышно, как у охраны потеют ладони.

Граф Соболев считал себя человеком, которого невозможно удивить. Он просчитывал заговоры на десять ходов вперёд. Людишек читал, как накладные. И сейчас его безупречная логика забуксовала, как телега в ноябрьской грязи.

Диверсант высочайшего класса обошел три контура. Отвлекающий манёвр, достойный учебников. А потом он исчез из запертой камеры на глазах у спецназа.

Ради, мать его, ягод???

— Это послание? — медленно произнёс граф. — Демонстрация силы? Точно, он показывает, что мог взять что угодно, а взял…

Прокурор зевнул, спрыгнул с плеча и потрусил к пустой полке.

Соболь обнюхал её. Раз. Другой. Чихнул. Обычный маг не учуял бы там ничего, кроме холода и пластика. Но Проша был кое-чем покруче, чем Одаренный…

Под морозной пустотой висел запах лисьей иллюзии. Тонкий, рыжий, хитрый.

А под ним, глубже, притаился наглый, ни с чем не сравнимый мускус Бездны.

Проша развернулся и потрусил в центр комнаты. Сел. Убедился, что граф смотрит.

И начал.

Сначала соболь встал на все четыре лапы, вздыбил шерсть, оскалил зубки и издал грозное:

— Гав-ррр!

Охрана переглянулась. Командир на всякий случай сделал шаг назад.

— Волк, — перевёл граф. — Продолжай, Проша.

Соболь кивнул. Метнулся к нижней полке, поднатужился и выкатил оттуда дыню-торпеду. Обхватил её лапками, прижал к пушистому пузу. А затем встал на задние лапы и пошёл. Вразвалочку, переваливаясь. Одну лапку картинно приложил к пояснице, мордочку скривил в гримасе вселенского страдания и капризно запищал, тыча свободной лапкой в пустую полку.

«Хочу. Немедленно. Неси».

Охрана смотрела на соболя, как на контуженного.

А в голове графа Соболева, гения интриг и повелителя теневых схем, картинка сложилась со щелчком дорогого замка.

Волк. Беременные. Три штуки, по последним разведданным. Возможно, четыре. Черешня. В ноябре. Шесть вёдер.

Лицо графа дрогнуло.

Он поднял ладонь ко рту. Плечи под соболиной мантией затряслись. А потом человек, при имени которого бледнели столичные банкиры, расхохотался. В голос. Прямо посреди разграбленного спецхрана.

Охрана вжала головы в плечи. Командир побледнел ещё сильнее. Смеющийся Соболев был явлением более редким и пугающим, чем любая тревога.

— Шесть… — граф вытер выступившую слезу перстнем. — Шесть вёдер… Он взломал спецхран уровня «Цитадель»… устроил ложную атаку на Гримуар… растворился в воздухе… потому что жёны послали за фруктами…

Он отсмеялся, выдохнул и подставил руку. Прокурор бросил дыню, взбежал по рукаву и устроился на плече с видом артиста, сорвавшего овации.

— Отбой тревоги, капитан, — граф поправил мантию, и лицо его вновь стало непроницаемым. Почти. — Это не диверсия. Это молодой Волк познаёт прелести семейной жизни. Спишите черешню на… благотворительность. Многодетным отцам.

— А… а протокол, Ваше Сиятельство? Доклад в КМН?

— Капитан, — граф, уже разворачиваясь к выходу, глянул на него поверх соболя. Проша смерил капитана взглядом и чиркнул когтем по горлу. — Вы хотите написать в официальном рапорте, что элитная охрана Рода Соболевых не смогла защитить ведро ягод? Шесть вёдер?

Капитан хотел жить и поэтому благоразумного замотал головой.

Граф развернулся и пошёл к лестнице, шурша мантией. Уже на ступенях охрана расслышала, как он бормочет себе под нос:

— Шесть вёдер… Бедный парень. А я ведь всегда говорил Андрею: гарем это слишком хлопотно. Никакая Скважина Бездны не окупит…

Проша на его плече кивнул с важным видом.

И только на самом верху лестницы граф вдруг остановился. Улыбка сползла с его лица, как позолота с дешёвого перстня.

Черешня лежала на нижней полке. А под черешней лежали документы. Граф их там специально оставил. Не самые важные документы. Так, мусор… который предназначался Ксении Тьери. По замыслу графа документы должны были попасть к ней случайно, вместе с его подарком, черешней.

Да, именно так, черешня изначально предназначалась архимагу, как подарок. А теперь их волею случая перехватил Волк. И так… пожалуй было даже лучше!

В планы нужно внести небольшую корректировку.

Прокурор на его плече перестал умываться и тихо, совсем не смешно, заворчал.

— Проша, — тихо сказал граф. — Кажется, гость к нам ещё вернётся.

Ярослав

Чай остыл. Уже третий по счёту.

Я сидел в кабинете, помешивал ложечкой холодную заварку и смотрел на графики, которые Борис притащил с утренней разведки. Графики смотрели на меня в ответ и врали. Нагло, в лицо.

Официально «Северогорский комбинат переработки рунного шлака» перерабатывал рунный шлак. Скучное, честное, слегка вонючее производство. Фон маны ровный, как пульс бухгалтера.

По факту показатели вели себя как пульс покойника под дефибриллятором. То провалы до абсолютного нуля, будто кто-то выпивает ману из района залпом. То всплески такой мощности, что у городских датчиков плавились мозги, и они записывали в отчёт «погрешность оборудования».

Погрешность. Ага. Тридцать раз подряд, по расписанию, в третью смену.

Я разложил рядом документы. Те самые, из-под черешни. Накладные на «реагенты», которых не существует в природе. Схема контура, которая при ближайшем рассмотрении оказывалась не контуром очистки, а воронкой. Насосом.

Граф Соболев качал Бездну. Вёдрами. Прямо из-под моего города.

Из соседней комнаты донёсся восторженный визг, переходящий в утробное урчание. Потом писк. Потом голос Дианы-Мелкой, приглушённый, но полный праведного гнева:

— Анжелика! Я считала! Тут было чётное количество!

— У меня двойня, мне положено умножать на два!

— Какая ещё двойня, чё ты выдумываешь?

— Ладно, один, но ест за двоих волчат! А когда родится, вообще будет уплетать за десятерых, спроси у Ярика!

Плеск воды. Это Водяра молча пододвинула к себе третье ведро, пока эти двое делили первое.

Я улыбнулся в чашку. Шесть вёдер аргентинской черешни творили в Логове чудеса дружбы. Впервые за неделю никто не поджёг штору и не заморозил унитаз.

Окупилось. Всё окупилось.

Я встал и приоткрыл окно. В кабинет ворвался ноябрь: сырость, мокрый асфальт, дым из труб.

А под всем этим, тонкой ниточкой со стороны промзоны, тянулся другой запах. Знакомый до изжоги. Бездна с отчётливой нотой диких хризантем.

Софья.

Мой Желудок довольно заурчал, распознав почерк. Беглянка обживалась. Вассалы доложили: свила Обитель в заброшенном парке, обнаглела до того, что открыла спа-салон в торговом центре. «Лисий уход, омоложение, снятие сглаза». Одна аристократочка, её постоянная клиентка, выболтала мне всё за чашкой чая и комплимент причёске.

Спа-салон. Девятихвостая демоница делает провинциальным дамам маски из иллюзий.

Я взвесил варианты. Заняться Софьей? Или Соболевыми?

Софья никуда не денется. Пусть обживётся, встанет на ноги, накопит жирок. Девочке нужна передышка, она её честно… ну, почти честно заслужила. К тому же откормленная Лиса полезнее загнанной.

А вот Соболев с его насосом это вопрос срочный. Бездна не любит, когда её доят без спроса. Я знаю. Я её сын.

Решено.

Я скинул халат и с отвращением посмотрел на то, что висело в шкафу на отдельной вешалке. Свитер. С оленями. Оленей было девять, и все они улыбались.

— Ненавижу тебя, — сказал я свитеру и надел его.

Сверху лёг морок Кицунэ. В зеркале вместо Альфы возник сутулый аспирант в очках, с лицом человека, который защищает диссертацию по кислотности почв и втайне гордится этим. Сергей. Почвовед. Гроза кабачков.

Пора навестить мою мышиную подругу из КМН.

Сквер у здания Комитета Магического Надзора пах как кабинет нотариуса. Хлорка, старая бумага и стерильный, отутюженный Порядок. Даже голуби тут ходили строем и гадили, кажется, по согласованному графику.

«Машу» я увидел издалека.

Она сидела на скамейке с книгой, воплощение бюрократической скуки. Мешковатый кардиган цвета тоски, тугая коса, очки с толстыми линзами. Обычный человек скользнул бы взглядом и забыл через секунду.

Но я не обычный человек. Я видел, как она держит спину. Как её пальцы переворачивают страницу: не листают, а именно правят, будто выставляя ей оценку. Как пространство вокруг неё стоит по стойке смирно.

Зашуганная секретарша, ага. Так я и поверил.

Я подошёл бесшумно, что в скрипучих ботинках аспиранта было отдельным искусством, и сел рядом. Близко. Непозволительно близко, нарушив все нормы личного пространства, ГОСТы и, подозреваю, пару статей Уложения.

От неё пахло мелом, свежими чернилами и каким-то вакуумным холодом. Странный запах. Стерильный. И почему-то от него хотелось принюхаться ещё раз.

— Скучаешь, Маша? — сказал я с ленивой хрипотцой. — Всё вычитываешь чужие ошибки в архивах? Не бережёшь ты себя. Твоя госпожа Мясорубка вон, ездит на карете, платья алые носит, а ты сидишь на лавочке в ноябре, как забытый отчёт.

Она не вздрогнула. Даже страницу дочитала. Но воздух вокруг неё стал разреженным, как перед грозой. Или перед выговором с занесением.

— Мы с вами, Сергей, на брудершафт не пили, — голос ровный, температура минус сорок. — Будьте добры, соблюдайте речевой этикет. И не называйте Её Превосходительство подобными… вульгарными прозвищами.

— Ой, да брось. — Я устроился поудобнее, закинув руку на спинку скамейки, аккурат за её плечами. — Мы оба знаем, что в этом городе вежливость это просто способ получше прицелиться в затылок. Я вот тебе сразу в лоб говорю. Честнее.

— Ваша честность граничит с хамством.

— Она не граничит. Она давно перешла границу и оформила там вид на жительство.

Уголок её рта дрогнул. На микрон. Обычный человек не заметил бы. Я заметил и мысленно поставил галочку: мышке нравится. Мышка провоцирует. Мышка сидит на скамейке ровно там, где я обычно её нахожу, и «случайно» читает книгу обложкой ко мне.

Кстати, о книге. «Мой Нежный Орк», том седьмой. С закладками. Со множеством закладок.

— Как орк? — спросил я. — Всё ещё снимает кандалы зубами?

— Это художественное допущение, — сухо ответила она, но книгу закрыла и спрятала в сумку чуть быстрее, чем требовалось. — Стилистически спорное, но… допустимое. У вас ко мне дело, Сергей, или вы пришли отвлекать сотрудника Комитета от обеденного перерыва?

— Дело. — Я перестал улыбаться. — Большое. Жирное. С такой кляксой посередине, что твоей начальнице понадобится новое перо.

Я достал из-за пазухи папку и положил ей на колени. Она взглянула на документы. Потом принюхалась. Едва заметно, кончиком носа.

— От ваших документов пахнет… черешней?

— Хранились в надёжном месте, — не моргнув, ответил я. — Читай.

Она читала быстро. Профессионально. Я смотрел, как её глаза бегут по строчкам, и видел момент, когда скучающий референт исчез. За толстыми линзами вспыхнул огонёк. Нехороший такой огонёк. Фанатичный. Так смотрит инквизитор на ересь и редактор на слово «ихний».

— Откуда это у вас?

— Из надёжного места, я же говорю. Слушай сюда, мышка. — Я наклонился к её уху, почти касаясь носом волос. Мел и чернила. Определённо притягательно, и это начинало меня раздражать. — На заводе Соболевых творится аномалия S-класса. Ваш Комитет слеп, как крот под дождём, но мои приборы не врут. Там Бездну качают вёдрами, прямо из системы, по расписанию, в третью смену. Выслужись перед Архимагом. Сдай ей эту кляксу, пока завод не взлетел на воздух вместе с половиной района.

— Приборы, — повторила она. — У аспиранта-почвоведа. Приборы, фиксирующие эманации Бездны.

— Почва, Маша, очень чувствительная субстанция. Кислотность, знаешь ли, реагирует на всё.

— На Бездну?

— Особенно на Бездну. У меня по этой теме два доклада и грант.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. В этом взгляде было написано «я знаю, что ты врёшь» размером с рекламный щит. Но ниже, мелким шрифтом, читалось «но врёшь ты в нужную мне сторону».

— Фактология требует проверки, — сказала она наконец, поправив очки. — Но если Соболевы действительно допустили такую… опечатку, я лично прослежу за её исправлением.

— Вот и умница. Только есть нюанс.

— С вами всегда есть нюанс.

— Проверить это по бумагам нельзя. Соболев кормит ваш Комитет липой через прикормленных людей, и любой официальный запрос сдохнет в канцелярии, а завод за ночь станет стерильным, как операционная. — Я выдержал паузу. — Туда надо идти ногами. Внутрь. Ночью.

— Разумно. Я передам информацию, и Комитет организует рейд…

— Маша. — Я посмотрел ей в глаза поверх очков. — Какой рейд? Через кого ты его организуешь? Через Воронина? Который обедает у Соболева по четвергам? Твой рейд встретят с оркестром, чаем и идеально чистыми цехами.

Она замолчала. Крыть было нечем, и она это знала.

— Что вы предлагаете?

— Идём вдвоём. Ты и я. Сегодня ночью.

Вот тут она впервые за весь разговор растерялась по-настоящему. Даже коса, кажется, дёрнулась.

— Простите?..

— Вдвоём, — терпеливо повторил я. — Ты и я. Ножками. Через забор.

— Это… — она поискала слово в своём внутреннем Уложении. — Это абсолютно противоречит протоколу. Проникновение на частный объект без ордера, без группы поддержки, без согласования…

— Зато с результатом. Смотри, как всё удачно складывается. — Я начал загибать пальцы. — Первое: я знаю, где дыры в их периметре, у меня, скажем так, есть свежие данные. Второе: ты умеешь фиксировать нарушения так, что от них потом не отвертится ни один адвокат. Я так понимаю, референт Архимага заверяет документы? Вот. Третье: если пойду я один, кто мне потом поверит? Моё слово это слово дерзкого провинциала без полномочий. Если пойдёшь ты одна… ну, без обид, но ты хоть раз лазила через забор?

— Я… — она осеклась.

— Вот именно. А вместе мы идеальная пара. Я довожу тебя до улик целой и невредимой, ты превращаешь улики в приговор. Ты получаешь дело века и благодарность Её Превосходительства. Я получаю чистую почву без примесей Бездны. Все довольны, кроме Соболева, но его мнение нас волнует чуть меньше, чем прогноз погоды на Луне.

Она молчала. Я почти слышал, как в её голове скрипят шестерёнки, и протокол воюет с азартом. Такое поведение было совсем не в её стиле, это читалось по лицу. Ночью. Через забор. С подозрительным типом в свитере.

Но аргументы, зараза, звучали безупречно. Я знал. Я их полчаса шлифовал по дороге.

— Мне нужно подумать, — сказала она наконец. — Я дам вам ответ завтра.

— Завтра будет поздно.

— Почему это?

— Потому что сегодня третья смена, Маша. Следующий всплеск через… — я картинно глянул на часы, — восемь часов. Пропустим, и ждать неделю. За неделю Соболев успеет узнать, что документы гуляют по городу, и завод станет чище монастыря.

Она поджала губы.

— Хорошо. Тогда… вечером. Ответ вечером.

— Вечером можно, — милостиво согласился я. — Потому что ночью нам уже выдвигаться. Встречаемся в девять, у восточной проходной, за старой водонапорной башней. Оденься… — я окинул взглядом её кардиган, — впрочем, ты и так одета как идеальный диверсант. Никто не заподозрит.

— Это был комплимент?

— Это была рекогносцировка.

Она встала, отряхнула кардиган и посмотрела на меня сверху вниз. На секунду, на одну крохотную секунду, сквозь маску серой мыши проступило что-то другое. Прямая спина. Ледяная сталь. Привычка, чтобы последнее слово оставалось за ней.

— В девять, Сергей. И если ваши «приборы» ошиблись, я лично внесу вас в реестр… расходных материалов.

Она развернулась и пошла к зданию Комитета. Походкой, которой серые мыши не ходят. Голуби расступались.

Я откинулся на спинку скамейки и позволил себе ухмылку. Широкую и клыкастую. Благо, морок прятал клыки.

Капкан захлопнулся мягко, без щелчка. Мышка думает, что через меня выйдет на Лису, а через Лису на большую рыбу. Пусть думает. Я просто направляю её острое казённое перо туда, где мне нужно пустить кровь. В мягкое подбрюшье графа Соболева.

Она пишет свой отчёт. Я пишу свой сценарий. И только один из нас знает, чем кончается эта глава.

Я встал, сунул руки в карманы и пошёл прочь, насвистывая. Ноябрьский ветер трепал оленей на свитере.

Правда, был один момент, который я никак не мог доесть до конца. Запах. Мел, чернила и вакуумный холод. Слишком чистый для секретарши. Слишком… отредактированный.

Ладно. Разберёмся ночью.

В конце концов, что может пойти не так, когда сын Бездны и мышка-референт лезут через забор на завод, где качают Бездну?

Не отвечайте. Я знаю.

Всё.

Хорошая ночная Охота начинается не с подбора отмычек. Волк должен сперва размять лапы и наточить зубы.

Я спустился в гостиную и застал картину маслом. Точнее, черешней.

На большом диване, в позах морских звёзд, выброшенных штормом на берег, лежали три женщины. Анжелика, Водяра и Диана-Мелкая. Вокруг них, как гильзы после боя, валялись пустые ведра.

Четыре штуки. Четыре, Карл. Из шести.

Лица у всех троих были измазаны черешневым соком по самые уши. У Дианы косточка прилипла ко лбу, как третий глаз.

Животы сестры и жен довольно светились сквозь футболку, наследники Бездны внутри переваривали витамины и, судя по пульсации, были счастливы.

— Ярик… — простонала Диана, не открывая глаз. — Я не могу пошевелиться.

— Вижу.

— Если я умру, — она икнула, — похорони меня в пятом ведре. Я его… не успела.

— Ты съела полтора ведра черешни, волки от такого не умирают. Отделаешься небольшим брожением. Почти как вино, но не вино…

— Я-я-я-ярик… — жалобно застонала она.

Анжелика хихикнула и тоже икнула. Огненная аура вокруг неё лениво пыхнула вишнёвым оттенком. Даже её пламя объелось.

Нет, скорее обожралось.

Водяра молча подняла руку, показала мне большой палец и уронила руку обратно. По её щеке стекала капля сока. Или слеза счастья. С водными магами не разберёшь.

— Куда собрался? — Диана-Мелкая всё-таки приоткрыла один глаз и просканировала меня взглядом опытного шантажиста. — У тебя лицо человека, который идёт делать глупости.

— По работе.

— Ночью?

— Работа ночная.

— Принеси ещё черешни, — сказала она и снова икнула. — Это… ик… приказ беременной… ик… сурмамы твоего наследника.

— Ты только что сказала, что умираешь от переедания.

— Я умру, а ребёнок-то растёт! Ему нужны… ик… витамины!

Я сделал рукалицо и пошёл собираться. За спиной три довольных женщины синхронно икнули. Звучало как аплодисменты.

Сборы у меня короткие, но вдумчивые.

Первое: разведданные. Я разложил на столе схему завода, восстановленную из соболевских документов, и полчаса гонял по ней взгляд, запоминая.

Восточная проходная… Старый коллектор… Цех номер семь, где по бумагам стоят «фильтры грубой очистки», а по всплескам маны стоит что-то, что жрёт как я в плохом настроении.

Второе: Желудок. Я мысленно ощупал стенки. Точка сохранения Декстера заряжена, одна штука. Приятно идти на дело, имея запасную жизнь в кармане. Био-телеметрия Валерии активна. Лисья иллюзия после того трюка с туманом слегка потрёпана, но на один морок аспиранта хватит.

Туман, кстати, я с тех пор тренировал. Дважды. Первый раз чуть не развеялся по вентиляции собственного дома, второй раз собрался обратно без левого уха и минут пять искал его по комнате.

Ухо нашлось, но осадочек остался. А если в следующий раз потеряю не только ухо, а что поценнее? Например хвост? Не, ну нахрен.

Значит, туман только на крайний случай.

Третье: шмотьё. Свитер с оленями отправился в рюкзак, сверху я надел неприметную тёмную куртку. Аспирант Сергей, решивший, что для ночной вылазки олени слишком нарядные. Логично и в образе.

Четвёртое, самое важное: чай в термос.

Не смейтесь. Ночь, ноябрь, промзона. Если придётся сидеть в засаде с мышкой-референтом, я не собираюсь мёрзнуть, как какой-нибудь герой боевика. Герои боевиков потому и злые, что у них нет термоса.

В дверь поскреблись. На пороге стоял Борис с лицом человека, у которого плохие новости и хорошая выслуга лет.

— Яр. Ты точно один идёшь? Мы можем выставить периметр, группу эвакуации…

— Дядь. Я иду гулять с девушкой.

— … на завод Соболевых.

— Все нормальные свидания в этом году назначают на заводах. Ты просто давно не молодой.

Борис вздохнул с интонацией человека, который будет всю ночь сидеть у рации, что бы ему ни приказали.

Я глянул на часы. Восемь вечера.

Пора.

Ксения

Ксения Тьери, Архимаг Империи, Хранительница Чистовика и гроза трёх мятежных провинций, стояла посреди гостиничного номера и не знала, что надеть.

Это было унизительно.

Она стирала из реальности крепости. Она однажды вычеркнула из бытия целую контрабандную флотилию, устав выписывать ей штрафы. Её подписи страшились даже люди, которые не боялись смерти.

И вот теперь она перебирала одежду для… для чего, собственно?

— Это оперативное мероприятие, — сказала она вслух. Голос прозвучал неубедительно даже для неё самой.

Перо, парившее над раскрытым рабочим журналом, скептически скрипнуло.

— Внедрение в преступную среду через доверенное лицо, — уточнила Ксения. — Стандартная практика.

Перо скрипнуло дважды. В его исполнении это означало примерно «стандартная практика оформляется рапортом по форме двенадцать-бис, а вы, Ваше Превосходительство, рапорт не подали».

— Рапорт я подам постфактум.

Скрип. Долгий, укоризненный, с завитушкой.

— Не смей мне тут скрипеть по-бюрократически! Это разведка. Соболевы качают Бездну, и если информация подтвердится, я получу основания для… — она запнулась, — для масштабной редактуры.

Всё это было правдой. И всё это было ложью одновременно, что для человека, чья магия строилась на точности, было почти физически больно.

Правда заключалась в том, что документы выглядели подлинными. Что завод действительно фонил в отчётах странными «погрешностями». Дело пахло аномалией S-класса и, возможно, следом её Лисы.

А ложь пряталась в мелочах. В том, что она могла бы просто приехать на завод завтра утром. На своей карете, в алом платье, красивая и грозная. Показала бы печать, и все двери Соболевых открылись бы сами, потому что закрытая перед Архимагом дверь автоматически считается признанием вины. Вряд ли граф успеет спрятать от её пера ВСЁ.

Но тогда не было бы ночи. Этого невозможно вульгарного, дерзкого «слушай сюда, мышка».

Ксения поймала себя на том, что улыбается, и немедленно прекратила.

Сергей её бесил. Категорически бесил! Этот хам «тыкал» ей! Он нарушил личное пространство с наглостью кота, укладывающегося на важные бумаги. А врал так гладко, что его враньё хотелось занести в учебники риторики.

Никакой он, разумеется, не почвовед. Иллюзионист-самоучка, пособник Лисы, тёмная лошадка с подозрительно хорошими разведданными.

И с ним было…

Она поискала слово. Слово нашлось сразу, но она его забраковала и поискала другое. Другое не нашлось.

Интересно. С ним было интересно.

За двадцать лет службы Ксения Тьери прочитала реальность от корки до корки. Люди были предсказуемы, как типовые договоры: меняются имена сторон, суть одна. Взятки, страх, лесть, снова страх. Она заранее знала, что скажет любой чиновник, преступник, министр.

А этот, в свитере с оленями, был как опечатка, которая при ближайшем рассмотрении оказывается новым словом. Она трижды готовила фразочку, которая поставит его на место, и трижды он отвечал что-то, отчего фразочку хотелось не произнести, а переделать заново.

Ксения фыркнула. Перо зафиксировало фырканье осуждающим росчерком.

— Замолчи.

Она решительно достала из шкафа самое немаркое из своего гардероба «Маши»: тёмный кардиган, брюки, удобная обувь. Посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на неё глянула серая мышь, собравшаяся на ночную кражу сыра.

Прекрасно. То есть ужасно. Э-э-э… Ну то есть в рамках легенды.

На столике у кровати лежал «Мой Нежный Орк», раскрытый на сцене, где орк выносит героиню из горящей крепости, попутно переругиваясь с ней о том, кто виноват в пожаре. На полях рукой Ксении было выведено: «Диалог перегружен. Но динамика допустима. Оставить».

Она поймала себя на мысли, что сцена «двое проникают ночью на охраняемый объект» встречалась в томе четвёртом и была отмечена ею как «сюжетно наивная».

Сегодня ночью ей предстояло лично проверить, насколько наивная.

— Это разведка, — твёрдо повторила она, пряча в рукав перо.

Перо скрипнуло в последний раз. Ехидно. Если бы перья умели ухмыляться, это бы ухмылялось.

«Разведка, — говорил его скрип. — Конечно. А семь минут перед зеркалом вы, Ваше Превосходительство, проверяли „оптические свойства маскировки“. И косу переплетали дважды тоже в оперативных целях».

Ксения Тьери, Мясорубка Уложения, показала собственному перу неприличный редакторский знак, который значил «вымарать до основания», и вышла из номера.

Ярослав

Без четверти девять я стоял за старой водонапорной башней и прихлёбывал чай из термоса.

Промзона ночью выглядела как декорация к фильму «У нас кончился бюджет на освещение». Ржавые трубы, лужи с радужной плёнкой, вдалеке гудел завод.

Гудел, к слову, неправильно. Обычные заводы гудят монотонно, а этот с придыханием. Как зверь, который делает вид, что спит.

Мой Желудок нервно заурчал. Оттуда, из-за бетонного забора, потянуло знакомым. Родным. Бездной. Только какой-то… процеженной. Пастеризованной. Будто кто-то взял дикий океан и разлил по бутылкам с этикетками.

От этого запаха у меня шерсть на загривке вставала дыбом даже в человеческом облике.

Шаги я услышал за минуту до её появления. Тихие, аккуратные, старательно неуклюжие. Она хорошо играла в серую мышь, но походку не обманешь: так ставят ногу люди, привыкшие, что пол прогибается им навстречу.

«Маша» вышла из темноты в тёмном кардигане, с тугой косой и лицом человека, который уже сорок раз пожалел о своём решении.

Но ни за что в этом не признается.

— Вы рано, — сказала она вместо приветствия.

— Ты тоже.

— Я пунктуальна.

— А я соскучился.

Она поперхнулась заготовленной репликой. В темноте не разглядеть, но я готов был поставить ведро черешни, что кончики ушей у неё порозовели.

— Ближе к делу, Сергей.

— Ближе некуда. — Я кивнул на забор. — За этой стенкой аномалия S-класса, полсотни охранников и один очень аккуратный граф. Последний шанс передумать, мышка. Дальше только вперёд.

Она поправила очки. За толстыми линзами блеснул тот самый огонёк. Фанатично редакторский.

Девочка была готова кромсать текст беспощадно.

— Я никогда не бросаю документ вычитанным наполовину.

— Вот за это ты мне и нравишься.

— Вы мне нет, — сказала она и первой шагнула к забору.

Врала. Не нужно быть Высшим Хищником, чтобы почуять.

Я допил чай, завинтил термос и пошёл следом.

Забор у Соболевых был что надо: три метра бетона, поверху колючка, по колючке ток. Судя по гудению, напряжение там выкрутили с расчётом не «отпугнуть», а «поджарить до хрустящей корочки».

Хозяйственные ребята. Уважаю.

Я вытянул из Желудка нитку лисьей маны. Хвост Кицунэ исправно выдавал иллюзии на любой вкус.

Морок «Отвода глаз» лег на нас плотно, как старое одеяло. Охранник на вышке скользнул взглядом сквозь меня, зевнул и вернулся к телефону. Судя по лицу, он поигрывал в танчики. Или типа того.

— Держись ближе, мышка, — шепнул я и приобнял «Машу» за плечо, подтягивая под купол морока. — Заблудишься, и тебя сожрут местные сторожевые химеры. А мне потом объясняйся перед твоим Архимагом, куда я дел её любимую кофеподавалку.

— Во-первых, уберите руку. — Голос у неё был температуры в морозильной камере. — Во-вторых, ваша иллюзия дилетантская. Швы кривые, фактура плывёт, стилистических неровностей больше, чем в студенческой курсовой.

— Но?

— Но для этой псарни сойдёт.

Руку я убрал. Не сразу, а с ленцой, как возвращают чужую книгу, которую уже дочитал. Плечо под кардиганом оказалось неожиданно твёрдым. Не мышиным ни разу.

Через забор мы перебрались буднично: я разрезал Когтями кусок пространства, и мы просто шагнули сквозь бетон, как сквозь занавеску. «Маша» при этом даже бровью не повела. Обычные секретарши от такого фокуса минимум крестятся.

Эта только заметок мысленно понаставила. Я почти слышал скрип красной ручки у неё в голове.

Внутри периметра пахло хуже, чем снаружи. Завод дышал маной, как курильщик со стажем: с хрипом, с примесями, с гарантированным раком лёгких для всех в радиусе километра.

Даже мой Желудок брезгливо сморщился, а уж он какой только дряни не пробовал. Даже Бездна имеет стандарты качества, а тут варили откровенную палёнку.

Гермозатвор сектора переработки нашёлся за вторым ангаром. Дверь толщиной с мою тёщу (ладно, шучу, все мои тёщи красавицы), замок под рунной сеткой КМН, поверх всего личная печать рода.

— Минуты три повожусь, — прикинул я, разминая пальцы. — Сетка казённая, но свежая. Отойди-ка, сейчас будет громко и не по фэн-шую.

— Не нужно.

«Маша» подошла к кодовой панели и лениво, почти скучающе, тронула её пальцем.

И вот тут мой Желудок сделал стойку.

Реальность вокруг её пальца на миг выцвела, как старая фотография. Не сломалась, не треснула, а именно поблекла, будто из этого куска мира аккуратно вычеркнули одно слово. Слово «заперто».

Сталь весом в тонну отъехала в сторону беззвучно. Даже петли не пискнули, потому что жаловаться им теперь было не на что.

Ни фига себе референт.

Она не взломала замок и не обманула его. Она просто как редактор вымарала лишнюю запятую. Где, интересно, выращивают таких «ассистенток»? И главное, чем их там кормят, что они потом ходят в растянутых кардиганах и делают вид, что боятся собственной тени?

— Впечатлён, — присвистнул я.

— Это артефакт Архимага, — не моргнув, соврала она. — Одноразовый. Госпожа Тьери выдала мне его под расписку.

— Ага. А расписку ты, конечно, написала кровью в трёх экземплярах.

— В четырёх. Один для архива.

Врала она виртуозно, с деталями. Я мысленно поаплодировал и шагнул в открывшийся проём.

Цех переработки встретил нас зелёным светом и запахом, от которого у меня заслезились глаза даже в человеческом облике. Медь, змеиный яд и алхимический спирт. Букет назывался «Слеза василиска», и по этому букету плакала любая санэпидстанция империи.

Вдоль стен выстроились чаны. Огромные, стеклянные, в человеческий рост. Внутри лениво булькала ярко-зелёная жижа, густая, как кисель в лицейской столовой.

Я подошёл к ближайшему и принюхался. Желудок нехотя выдал анализ, как сомелье, которому подсунули боярышник: качество низкое, примесей вагон, яд разбавлен втрое, зато дури на выходе столько, что хватит посадить на иглу небольшой город.

— Полюбуйся, Маша. — Я постучал ногтем по стеклу. — Твои хозяева Соболевы варят отраву промышленными объёмами. Одного такого чана хватит, чтобы половина Лицея превратилась в дёрганых паралитиков с горящими глазами.

— Они не мои хозяева! — прошипела она с таким жаром, что я аж обернулся. Щеки под очками порозовели, коса едва не встала дыбом. — Я работаю на Архимага Тьери!

— Конечно-конечно. А я лично на Рюрика, князя Новгородского и Киевского. Он мне каждую пятницу зарплату голубем шлёт.

— Ваш сарказм неуместен.

— Мой сарказм всегда уместен. Это моя вторая суперспособность после обаяния.

— Первую я пока не наблюдала.

Я ухмыльнулся. А мышка-то кусается. И, что характерно, кусается с удовольствием, хоть и делает при этом лицо человека, читающего налоговый кодекс.

Дальше мы работали молча, и вот это молчание мне понравилось больше всего.

Из кармана кардигана «Маша» извлекла авоську. Обычную, бабушкину, сетчатую. Только вместо кабачков в ней позвякивали пустые пробирки и матово светился кристалл записи. Женщина с авоськой на секретном заводе выглядела так дико, что это даже перестало быть маскировкой и стало стилем.

Двигалась она между лазерными датчиками с пугающей грацией. Ни одного лишнего жеста, ни одной задетой линии. Так ходят не секретарши, но люди, которые сами эти датчики когда-то сертифицировали.

Я арендовал у Желудка телеметрию Валерии и просканировал стены.

— Левее. Метр двадцать от вентиляции, за фальш-панелью. Сейф.

— Откуда… — Она осеклась и поджала губы. — Впрочем, неважно.

Подойдя к стене, «Маша» приложила к ней ладонь. Сталь под её пальцами подёрнулась рябью и стала прозрачной, как стекло. Не расплавилась, не исчезла, а просто на время забыла, что она непрозрачная. Свойство «плотность» временно отредактировано, читатели могут проголосовать за возврат в следующей главе.

Из сейфа она выудила стопку чёрных бухгалтерских книг и аккуратно, почти нежно, уложила их в авоську между пробирок.

Беда случилась между стеллажами.

Проход там был узкий, рассчитанный на одного тощего лаборанта. Мы сунулись туда одновременно с разных концов и встретились ровно посередине, нос к носу.

Точнее, нос к макушке, потому что даже «высокая» для девушки Маша была мне по подбородок.

Мы замерли.

От неё пахло мелом, свежей бумагой и чем-то стерильным, аптечным. Странный запах для живого человека. И ещё более странно, что мне он нравился. Бездна во мне принюхивалась к этому Порядку, как волк к костру: опасно, чуждо, но подойти хочется поближе.

Судя по тому, как у неё дрогнули ноздри, принюхивалась не только Бездна.

Между нами оставалась пара сантиметров тёплого воздуха. Её очки медленно затягивало туманом.

— У тебя стёкла запотели, Маша, — шепнул я. — Протри. А то не разглядишь, во что ты вляпалась.

Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Без страха, без смущения, в упор. И на секунду мне почудилось, что в её зрачках бегут строчки. Мелкие, убористые, как в судебном уложении.

— Вляпались здесь вы, Сергей, — так же тихо ответила она. — Я лишь исправляю опечатки.

— И много во мне опечаток?

— Вы, — она сделала паузу, подбирая формулировку, — сплошная опечатка. От первой буквы до последней.

— Зато какая харизматичная.

— Спорная, — сказала она и первой отвела взгляд.

Опоздала на полсекунды. Я засчитал себе победу и пропустил её вперёд, чисто из вежливости. И ещё немножко потому, что со спины было видно, как у неё горят уши.

Главный терминал мы нашли в конце цеха, за бронированной перегородкой, которую «Маша» вычеркнула из бытия уже совершенно буднично, даже не глядя.

Экран засветился, и на нём распустилась золотая печать рода Соболевых. А под печатью пошли графики. Поставки, объёмы, маршруты. Всё в Столицу, всё мимо таможни КМН, всё с подписями и датами.

Граф Соболев вёл бухгалтерию с педантичностью маньяка, который подписывает свои жертвы. За такой «чистовик» его не то что по миру пустят, а вместе с родовым древом отправят на опилки.

«Маша» вытащила из косы перо. Обычное на вид, гусиное, только кончик отливал чернильной чернотой. Перо взлетело над её ладонью и запорхало в воздухе само, строчка за строчкой копируя данные в кристалл. Почерк у пера был каллиграфический, с нажимом.

Я стоял рядом и честно наслаждался моментом.

Компромат у нас. Мы в самом сердце вражеского логова, набив авоську уликами, способными закопать Соболевых глубже, чем их шахты. Через «Машу» всё это ляжет на стол Архимагу, Мясорубка Уложения перемелет графа в фарш, а я останусь в стороне, чистенький, в халате и с чаем.

А если у Соболева есть ещё схроны с черешней, их тоже отожму. И буду жен с Мелкой подкармливать, чтобы спокойнее были.

План работал как часы. Даже подозрительно, до чего гладко он работал.

Умный волк на этом месте насторожился бы. Но я был волк довольный, а довольный волк туповат, это научный факт.

— Готово. — Перо нырнуло обратно в косу. Она затянула авоську и повесила её на локоть, как примерная гражданка после овощного рынка. — Фактология зафиксирована в полном объёме. Покидаем помещение.

— Спешишь? — Я лениво оттолкнулся от терминала. — Свидание с Орком в десять? Смотри, девятый том без тебя не начнётся.

— Не понимаю, о чём вы.

— О литературе, Маша. О высокой, нежной, клыкастой литературе.

— Ваши литературные вкусы меня не интересуют.

— А твои меня очень. Особенно пометки на полях. Ты ведь из тех, кто пишет на полях, я угадал?

Она открыла рот. Закрыла. Поправила очки жестом, которым обычно передёргивают затвор.

— Выход в той стороне, Сергей.

Есть. Два-ноль в мою пользу за вечер. При такой статистике к утру она либо испепелит меня, либо попросит номер телефона, и я, честно говоря, не знал, какой вариант мне интереснее.

Мы развернулись к выходу. Уверенные, гружёные компроматом, победившие.

И тут мой Желудок сжался.

Не заурчал, не забурчал, а именно сжался, холодно и резко, как кулак перед дракой. Сквозь медь и змеиный яд, сквозь спирт и мана-гарь, в цех тонкой струйкой затекал новый запах.

Хризантемы. И перезревшие, лопающиеся от сладости персики.

И я почему-то сразу узнал этот аромат.

— Маша, — сказал я очень спокойно. — А напомни-ка, что в твоём Уложении пишут про незваных гостей?