Первым забеспокоился огрызок девятого хвоста.

Софья еще стояла на пороге оранжереи, купаясь в закате и собственном величии, когда куцая половинка задергалась, как стрелка сломанного компаса. Следом насторожились остальные восемь, и по хребту прокатился противный холодок.

— Ну что еще, — проворчала она, оборачиваясь к домику. — Я только-только начала себя уважать.

Из дверного проема шёл звук. Тонкий, зудящий, на грани слышимости, будто кто-то водил мокрым пальцем по хрустальному бокалу. Так теперь вибрировала Ловушка Снов, и тональность этой вибрации не нравилась Софье категорически.

Внутри домика её встретила картина, от которой лисьи уши прижались к голове сами.

Серебристый обруч над лежанкой пульсировал багровым. Не мерцал, а именно пульсировал, глубоко и мерно, как воспаленная рана. Призрачные перья по его краю чернели одно за другим и осыпались на лежанку хлопьями пепла.

— Эй-эй-эй, — Софья схватила артефакт обеими руками. — Ты чего? Мы же договорились!

Обруч дернулся в её ладонях, и ментальный поводок, за который она весь вечер так уверенно держала Обитель, выскользнул из хватки, как намыленный.

А потом Софья поняла, что делает артефакт, и внутри всё оборвалось.

Ловушка Снов вытаскивала сны. Тонкие багровые нити уходили от паутины прямо ей в грудь, в затылок, под ребра, и по этим нитям из глубины, из самого темного подвала её памяти, что-то поднималось наверх. Что-то, что она очень старательно там заперла.

— Нет, — прошептала Софья. — Нет-нет-нет, туда не надо. Там не прибрано.

Нельзя быть Хозяйкой, если в твоей голове до сих пор не прибрано.

Мир снаружи, который вроде был уже исцелен, начал «линять».

Через круглое окно было видно, как золотой вечерний свет выцветает, будто из пейзажа выкручивают насыщенность. Янтарь неба посерел, багрянец кленов свернулся в грязно-бурый, и даже озеро потухло, превратившись из зеркала в лужу застывшего свинца.

Софья выскочила из домика, всё еще сжимая бесполезный обруч, и увидела, как умирают её персики.

Золотистые плоды на ветвях Древа сморщивались на глазах. Кожица темнела, проваливалась, мякоть ссыхалась, и через минуту вместо роскошного урожая на ветках висели серые комки трухи. Ветер стряхнул один, и тот рассыпался в пыль, не долетев до земли.

Запах ударил в ноздри и узнался мгновенно, всей новой лисьей памятью и всей старой человеческой: горький миндаль и пепел. Так пахла Бездна. Так пах он.

— Ой, — сказала Софья очень тихо.

Из серых теней под Древом кто-то выбирался наружу.

Фигура соткалась из полумрака неспешно, слой за слоем, как проявляется фотография. Высокий силуэт, ленивая грация крупного зверя, заостренные волчьи уши.

Перед ней стоял Ярослав. Глаза без белков, залитые непроглядной чернотой Бездны, смотрели на неё с той самой скучающей брезгливостью, с какой смотрят на таракана в операционной.

Воздух вокруг фигуры отяжелел. Запахло паранойей и потом, страхом всех, кто когда-либо стоял перед этим существом, и мышцы Софьи предательски размякли.

— Ты не он, — выдавила она. — Ты морок. Я, между прочим, сама теперь по иллюзиям специалист, так что не надо тут…

— Крыса, — сказал фантом.

Голос был его. До последней интонации, до этой ленивой, почти ласковой манеры выносить приговоры. Софья ощутила, как слово входит под ребра точно туда же, куда вошло в первый раз.

— Крыса, укравшая чужое, — продолжал он, неторопливо шагая к ней по мертвой траве. — Лабораторный проект Андреевой. Скажи честно, ты хоть одну мысль в жизни подумала сама? Или тебе и мысли выдавали по описи, вместе с халатом?

Софья сглотнула и отвела взгляд. Самое скверное, что… морок был прав. От и до.

Она до сих пор дословно помнила речи барона Адлера, сладкие как мёд. Он говорил Софье слушаться его, сделать всё по его воле, и тогда Ярослав обязательно возьмет ее в Стаю…

Софья поверила. Ей очень хотелось верить в сладкие речи мистика и мошенника. Ведь для этого ей нужно было всего лишь немного солгать Ярославу… маленькая ложь, чтобы все они были вместе, были счастливы.

И в итоге… случилось то, что случилось.

Однако не этой дряни читать ей мораль. Она будет держать ответ перед самим Ярославом, если придется. А не перед этим… сгустком.

— Замолчи, — тихо сказала она.

— Пробирка начиталась романов и решила, что она героиня, — фантом усмехнулся, блеснув клыками. — Знаешь, что самое смешное? Даже сейчас, с хвостами, с огнем, с целым карманным миром… ты всё та же дура в желтом дождевике, которая ждет, что её кто-нибудь полюбит.

Каждое слово било без промаха, потому что стреляло изнутри. Обитель не выдумывала ничего нового, она просто зачитывала вслух то, что Софья сама говорила себе бессонными ночами, и от этого было в сто раз хуже.

Хвосты обвисли. Свечение под кожей замигало.

— Ты не он, — повторила Софья, отступая. — Настоящий… настоящий хотя бы не… не тратил на меня столько слов…

Фантом наклонил голову, признавая укол, и поднял руку.

Раздалось тихое шипение, похожее на треск разрываемой толстой простыни. Вокруг его пальцев вспыхнули Призрачные Когти, пять фиолетовых лезвий, дрожащих на границе видимого.

Небрежным движением фантом полоснул воздух. Когти прошли не по ней, а мимо, по самой ткани Обители, и метрика пространства разошлась пятью зияющими фиолетовыми ранами. Из разрезов потянуло пустотой, той самой, беззвучной и окончательной.

— Твой садик, — сказал он, — режется, как марля. Как и всё, что ты когда-либо построишь.

И пространство сломалось окончательно.

Оранжерея, которая виднелась через пространственные разрезы, взвыла скрежетом. Ржавые ребра каркаса пришли в движение, стекла посыпались звенящим дождем, и стены поползли внутрь, друг к другу, с оглушительным скрежетом арматуры по бетону.

Этот звук Софья тоже знала.

Память услужливо развернула картинку: технический коллектор под Академией, ночное дежурство, авария и сдвигающиеся стены аварийного шлюза, между которыми она застряла на четыре самые долгие минуты своей жизни. Тогда её вытащили за шиворот в последний момент, и она полгода потом не могла заходить в лифт.

Обитель раскопала и это. Разумеется, раскопала.

Серый мир вокруг перестроился в бетонную кишку коллектора. Монолитные стены наползали с двух сторон, неторопливо, с гидравлической неотвратимостью, и между ними оставался коридор метра в три, который сужался с каждым вздохом.

— Это иллюзия, — Софья вжала голову в плечи, озираясь. — Это просто иллюзия, стены не настоящие, я хозяйка, я тут хозяйка…

Под ногами чавкнуло.

Из трещин в бетонном полу, из углов, из стыков плит сочилась черная плесень. Живая, пузырящаяся, она расползалась глянцевыми языками, пожирая последние островки травы, и Софья попятилась от неё чисто рефлекторно, всем существом, потому что лисья память орала об этой дряни в голос. Плесень Бездны, та самая, что жрет Разломы, миры и всё, что зазевалось.

Один язык дотянулся до её ботинка и зашипел, пробуя подошву на вкус.

— Кыш! — Софья отдернула ногу. — Брысь! Фу!

Отступать было некуда. Слева наползала стена, справа наползала стена, снизу подбиралась плесень, а впереди, в сужающемся просвете, стоял фантом Ярослава и лениво разминал пальцы с когтями.

— Знаешь, как это будет, — сказал он ровным тоном, каким сообщают прогноз погоды. — Стены тебя не убьют, только прижмут. А вскрою тебя я. Живьем, прямо на асфальте, аккуратно, по учебнику. Ты же медсестра, тебе понравится точность разрезов.

Он шагнул ближе и занес руку.

Софья вжалась спиной в холодный бетон, и в этот момент, на самом дне паники, где уже не оставалось места ни для гордости, ни для сарказма, у неё в голове щелкнуло.

Стоп.

Настоящий Ярослав никогда бы не сказал «тебе понравится». Настоящий вообще не стал бы разговаривать так долго, он всегда говорил хоть и лениво, но коротко и по делу. Словно разрез скальпеля.

А это существо чесало языком, смаковало, растягивало. Оно кормилось. Каждой её слезой, каждым ударом её загнанного сердца, каждой каплей страха.

Софья и раньше это знала, но теперь… она Осознала.

Голодный старый мир, переживший всех хозяев, ломал её через колено самым надежным инструментом, какой нашел в её голове: через любовь и ужас перед Альфой. И если она сейчас сломается, если снова станет той девочкой, которая верила мошенникам и плавилась перед манипуляциями… То Сад переварит её волю первой, а тело потом, на десерт.

— Так вот ты как со мной, — прошептала Софья.

Когти фантома опустились ниже, целясь под ключицу. Плесень обвила щиколотку теплой мерзкой петлей. Стены сожрали еще полметра пространства.

А Софья вспомнила Диану. Как та вытащила её, размазанную, из грязи, сунула деньги и сказала своим капризным голосом: «Волчонок твоих косяков не совершал».

Жертвы не спасают детей. Жертвы не усыпляют особняки, полные монстров. Жертвы не отгрызают корни зубами и не кормят собой умирающие миры.

— Хватит, — сказала Софья.

Голос вышел незнакомый. Низкий, с рычащей ноткой на дне.

Она подняла голову и посмотрела фантому прямо в черные глаза. Желтые вертикальные зрачки сузились в две бритвенные щели, клыки выехали из десен на полную длину, а восемь с половиной хвостов медленно поднялись за спиной и вспыхнули по кромке синим огнем, разгоняя серую муть.

— Ты не Ярослав, — произнесла Софья, отлепляясь от стены. — Ярослав… хотя бы убежище мне дал и соком напоил. А ты просто голодная дыра, которая разучилась разговаривать вежливо.

Фантом замер с занесенной рукой. По его идеальному лицу пробежала рябь, как по воде от брошенного камня.

— И знаешь что? — она сделала шаг вперед, прямо в чавкающую плесень, и та с шипением отползла от синего пламени на её ботинках. — Дождевик я, пожалуй, оставлю. Он мне идет. А вот жертву в нем ты больше не увидишь.

Обитель её дерзость не оценила.

Вернее, оценила по-своему: как повод нажать посильнее. Фантом Ярослава перестал изображать раненое самолюбие, рябь на его лице разгладилась, и стены рванули навстречу друг другу с утроенной скоростью.

Бетон сомкнулся вокруг неё тесным пеналом, оставив узкую щель, в которой помещалась только она и черное марево, из которого на неё смотрели глаза без белков. Плесень сжала кольцо, и восемь с половиной хвостов, вся её гордость, весь её веер, испуганно прижались к ногам, как у нашкодившего щенка.

— Смелая речь, — сказал фантом. — Записал. Зачитаю на твоих похоронах.

Рука с Призрачными Когтями поднялась и зависла над её грудью. Пять фиолетовых лезвий гудели в сантиметре от Ядра, и Софья кожей чувствовала их холод, стерильный, как сталь операционного стола.

И тогда Софья сделала единственное, чего от неё не ждали.

Она закрыла глаза.

— Слушай меня, — прошептала она.

Не фантому. Мимо него, сквозь него, самой Обители, всей этой голодной, старой, брошенной вселенной размером с городской парк. Лисий шепот, всплыло название из наследственной памяти.

— Слушай меня, старый сад. Ты ешь мой страх, и он вкусный, правда? Свежий, жирный, девять сортов сразу. Так вот, я не буду его прятать.

Когти дрогнули над её грудью.

— Забирай, — шептала Софья. — Весь. Страх перед ним, страх перед Комитетом, страх, что я никчемная, что я пробирка, что меня никто никогда… Всё забирай. Это моя приправа к моей мане.

Тишина упала такая, что стало слышно, как гудят когти.

А потом черная плесень остановилась.

Вся, разом, по всей иллюзорной кишке коллектора. Глянцевые языки замерли, приподнялись, будто принюхиваясь, и потекли. Не к Софье. Мимо неё, между её ботинок, со всех углов и трещин, прямо к ногам фантома Ярослава.

— Что… — начал фантом.

Плесень собиралась в ком. Огромный, копошащийся, черный ком нарастал у его ног, вбирая в себя тени, серый туман, обрывки кошмара, весь страх, который Софья только что честно выложила на стол. Ком пузырился, вздувался, обретал форму, и форма эта была…

— Жаба, — ошалело сказала Софья, открыв глаза. — Это жаба.

Исполинская теневая жаба размером с грузовик восстала из месива, расправив мокрые черные бока. Кожа её переливалась, как нефтяная пленка, а глаза, два блюдца расплавленного золота, уставились на фантомного Ярослава с выражением глубокой гастрономической заинтересованности.

Фантом успел развернуть когти в её сторону.

Жаба открыла пасть.

Длинный язык вылетел одним коротким, влажным, оглушительно чавкнувшим движением, обвил лже-Ярослава вместе с когтями, угрозами и незаконченным приговором, и втянул внутрь. Челюсти сомкнулись со звуком захлопнувшегося чемодана.

Кошмар лопнул.

Просто лопнул, как мыльный пузырь: бетонные стены пошли трещинами и осыпались серым прахом, давление на разум исчезло так резко, что Софья пошатнулась, а сквозь тающую серость проступило небо. Настоящее, янтарное, вечернее.

— Ха, — выдохнула Софья. Визуализация страха помогла! Один таракан в ее голове победил других тараканов! — Ха! Сожрала! Ты его сожрала! Умница моя, кто тут хорошая девоч…

Жаба повернулась к ней.

Золотые блюдца глаз смерили Софью с точно тем же гастрономическим интересом, и гигантская тварь сделала шаг, от которого дрогнула земля. Кошмар кончился, а голод, из которого жаба родилась, остался.

Логично. Ужасно логично.

Бежать было поздно, да и некуда. И потом, Софья только что произнесла целую речь про хозяйку, отступать после такого было как-то неловко.

Поэтому она шагнула навстречу.

— Тихо, — сказала она, глядя снизу вверх в золотые глаза. — Тихо, маленькая. Да, я знаю, что ты не маленькая. Это называется терапевтическая коммуникация, нас в училище учили.

Жаба нависла над ней темной горой. Из пасти пахло съеденным кошмаром, горьким миндалем и почему-то болотной мятой.

Софья подняла руку и мягко положила ладонь на склизкую холодную голову.

— Ты мой страх, — прошептала она тем же лисьим шепотом. — Весь, целиком. И знаешь что? Я тебя не выгоню и не убью. Я принимаю тебя. И ты теперь работаешь на меня. Будешь сторожить порог и есть чужие кошмары. Штатная должность, полный пансион. Согласна?

Под её ладонью прокатилась дрожь.

А потом гора начала таять. Не умирать, а именно уменьшаться, стремительно и как-то деловито: черные бока опадали, лапы укорачивались, нефтяная пленка на коже светлела и наливалась мягким фиолетовым свечением изнутри. Через минуту у ног Софьи сидела жаба размером с упитанную кошку, круглая, глянцевая, светящаяся, как ночник.

Из глотки её вместо рева раздалось урчание. Глубокое, бархатное, уютное урчание довольного холодильника.

— Вот, — Софья присела на корточки и почесала жабу там, где у приличных животных бывает подбородок. — Совсем другой разговор. Будешь Клёпа. Не спрашивай почему, у меня стресс, имена выдаю какие есть.

Клёпа моргнула золотыми глазами и приступила к обязанностям немедленно.

Короткими деловитыми прыжками жабка двинулась по разгромленной оранжерее, слизывая остатки черной плесени из углов. Язык работал, как швабра: шлеп, чавк, и еще один клок серого тумана исчезал в светящемся брюшке. С каждым проглоченным кусочком кошмара Клёпа становилась заметно круглее, ламповее и довольнее жизнью.

Последние обломки иллюзорной Академии рассыпались прахом и втянулись в землю. Сквозь ржавые ребра оранжереи хлынуло вернувшееся лето.

Обитель вдохнула.

Софья почувствовала этот вдох всем телом, как чувствуют, когда после долгой болезни спадает температура. Геометрия выровнялась окончательно и как-то навсегда: тропинки легли ровно, горизонт встал по уровню, озеро снова превратилось в зеркало и впервые честно отразило небо.

На центральном Древе, прямо на глазах, среди багряной листвы наливались золотым светом новые персики. Целый урожай, крупнее и ярче прежнего, будто сад извинялся за испорченный вечер.

Ловушка Снов, которую Софья, оказывается, так и не выпустила из руки за весь этот кошмар, вибрировала ровным, чистым серебром. Багровая муть ушла из паутины без следа. Артефакт лежал в ладони послушно и внимательно, как хороший инструмент, и лисья память подсказывала теперь его настоящее назначение: он не только держал пространство. Он умел записывать сны. Ловить, хранить и показывать чужие кошмары и чужие тайны.

— Так-так-так, — протянула Софья, разглядывая обруч с растущим интересом. — А вот это уже, знаете ли, актив.

Ловушка снов не лгала. Софья навела порядок не только в Обители, но и у себя в голове, приняла свои страхи. И это было самое ценное.

Она вышла на порог оранжереи и оглядела свои владения.

Вечернее солнце лежало на кленах, персики светились в кроне Древа, домик на берегу стоял целехонький, даже кривоватая полка пережила апокалипсис. Софья стояла в своем желтом дождевике, помятом, прожженном и заляпанном тиной, и чувствовала себя в нем как в парадной мантии.

Взгляд её стал спокойным. Восемь с половиной хвостов развернулись за спиной широким веером и вспыхнули серебристо-фиолетовым сиянием, таким ярким, что на секунду затмили закат. Половинка девятого сияла наравне со всеми и, честное слово, даже как-то гордо.

У ног заурчало.

Софья опустила глаза и обнаружила, что Клёпа больше не одна. Наевшись до отвала, жабка, судя по всему, решила, что в одну её столько счастья не помещается, и начала почковаться: на траве вокруг Софьи сидело десятка полтора маленьких теневых жабок размером с мандарин. Все светились фиолетовым, все таращились на неё золотыми глазенками и урчали вразнобой, как оркестр, настраивающий инструменты.

— Та-ак, — Софья уперла руки в бока. — Это что за самодеятельность? Я нанимала одного Хранителя. Одного! У меня бюджет, между прочим, не резиновый… Ой, да кого я обманываю.

Одна жабка запрыгнула ей на ботинок и обняла его лапками.

— Ладно, — сдалась Софья через три секунды. — Все приняты. Испытательный срок месяц, оплата персиками и кошмарами. Ты будешь Клёпа-вторая. Ты Клёпа-третья. А ты… у тебя глаза хитрые, будешь Людмила. В честь моих документов.

Жабки согласно заурчали.

Софья подошла к Древу, сорвала персик, теплый и тяжелый, и надкусила, глядя, как над озером зажигаются первые звезды. Незнакомые, но её собственные звезды.

Мысли текли ровно и непривычно ясно.

Итак, что мы имеем. Карманное измерение, которое её слушается. Сад, который выращивает плоды забвения. Артефакт, который записывает чужие сны. Армия теневых жабок, питающихся кошмарами. И город за стенкой реальности, битком набитый магами, аристократами и чиновниками, у которых нервы ни к черту. А ещё бессонница хроническая, а тайн столько, что хоть лопатой греби.

Люди готовы платить за спокойный сон. Очень хорошо платить.

— «Иллюзия комфорта», — произнесла Софья вслух, пробуя название на вкус, как персик. — Салон восстановления душевного равновесия. Анонимно, эффективно, недешево.

Она посмотрела на Ловушку Снов, потом на жабок, потом на светящееся Древо.

— Девочки, — сказала Софья своим сотрудницам, и веер хвостов за её спиной качнулся в такт. — Кажется, мы открываем бизнес.