Начавшийся вчера вечером ливень отчего-то решил, что он тропический, и шёл не только всю ночь, но и не собирался заканчиваться даже днём. Причём темп он не сбавлял — большие капли падали часто и быстро, выбивая хаотичную барабанную дробь на любой твердой поверхности.

Задумчивая Ягишна сидела на верхнем этаже моего дома-дерева и потерянно глядела в пустоту перед собой. Иногда её затуманенный взгляд скользил по низким свинцовым тучам, но такое случалось лишь при вспышке очередной молнии.

Позабывшая свой страх Дуся сидела рядом с колдуньей и трагично вздыхала, изредка поглаживая женщину по ноге. Кузьмич же приносил гостье уже седьмую или восьмую кружку отвара на основе ромашки. На горячий напиток он заботливо дул сам, так как в нынешнем состоянии Ягишна могла меланхолично пить кипяток, не меняясь при этом в лице.

Так колдунья себя вела с самого вчерашнего вечера, когда я перенёс нас сюда из брошенного хутора. Судя по мешкам под глазами, она не спала всю ночь и, возможно, даже плакала — точно сказать я не мог, так как сам после полуночи задремал и мало что слышал из-за шума дождя.

Почуявший общий настрой Пирожок поборол свой страх перед лестницами и тоже поднялся наверх, чтобы растянуться в уголке. Поначалу он попробовал было пару раз ткнуться носом в бедро Ягишны, но, не увидев результата, решил не тратить время зря.

На первом этаже остался только Ганя, которого мало интересовали чужие проблемы. Он как уснул вчера на лестнице, так, кажется, даже позу не сменил. Всем приходилось перешагивать его пушистую тушку, рискуя быть покусанным в случае неверного движения. Меня кот не трогал и, едва заслышав шаги, всё же соизволил сменить место дислокации, устроившись на шкафу неподалёку.

Спустившись вниз, я наведался к баннику. Васька дремал на рабочем месте, а рядом с ним в тепле лежало яйцо чёрного змея. Никаких изменений в нём я не обнаружил, поэтому быстро умылся водой из родника и вернулся наверх.

Тут тоже всё оставалось без изменений. Разве что Ягишна решили внести хоть немного разнообразия и, время от времени, начала грустно вздыхать.

— Ты чего с бабонькой-то сотворил? — вполголоса спросил меня Кузьмич.

— Ничего, — честно ответил я, глядя на неспешно плывущие тучи. Их раздутые, наполненные влагой животы, казалось, вот-вот заденут макушку моего дома-дерева и прорвутся, залив всё вокруг ещё сильнее.

— А чего тогда она такая? — короткий палец домового указал на лицо колдуньи.

— Спроси у неё.

— Сам спрашивай! — тут же отрезал Кузьмич. — Это твоя гостья. И ещё, — он взял с пенька-столика пустую кружку — отвар надо другой. Этот не работает. Она, — домовой вновь кивком указал на Ягишну, — почитай ведро целое выглохтила, а сна ни в одном глазу.

Я окинул взглядом импровизированный балкон и произнёс:

— Оставьте нас наедине.

Кузьмич тут же недоверчиво прищурился, но подошедшая Дуся буквально вытолкала его на лестницу. Пирожок зевнул, сонно огляделся и решил тоже спуститься на первый этаж, так как там было куда теплее, чем наверху, да и ветер не дул.

Подойдя к Ягишне. Я коснулся её плеча. Женщина вздрогнула и медленно повернула голову.

— Я не ела детей, — прошептала она, и ветер тут же схватил слетевшие с её губ слова и унёс их прочь, куда-то в грозовое небо.

И пусть памятуя о костях под избой колдуньи, я мог бы допустить многое, но сейчас было не время для обвинений. Вместо них я сел рядом и сказал:

— Это могут быть просто сказки.

— А могут и не быть, — в тон мне ответила Ягишна, и её плечи вздрогнули, но вовсе не от холода. — Что, если?.. — она замолчала, будто набираясь сил. — Что, если это правда? — губы колдуньи предательски задрожали, в глазах заблестели слёзы.

В этот раз о маске или притворстве не шло и речи. Я был в этом уверен.

— Не тревожься раньше времени, Ягишна. Мы во всём разберёмся.

Колдунья смахнула слёзы и отвела взгляд.

— Не смотри на меня, — попросила она. — Не хочу, чтобы меня видели такой.

Я демонстративно отвернулся и подошёл к краю смотровой площадки. Ветер тут же попытался сорвать с меня плащ, но у него ничего не вышло, отчего по нашим с Ягишной ушам ударил разочарованный вой.

— Не думал, что тебя можно выбить из колеи, — сказал я собеседнице.

— Совсем не понимаю, что со мной творится, — всё также тихо ответила та. — Я сама не своя. Ты же видел, что вчера с упырями сталось? А ведь я не хотела, но разум словно затуманился… Вот и думаю теперь, а что, если у меня и прежде не получалось собой владеть? На что я вообще способна в таком состоянии?

— Поживём — увидим, — философски рассудил я.

— Не хотелось бы.

— Жить или видеть? — я повернулся к женщине.

Ягишна помедлила с ответом.

— Наверное, и то, и другое, — выдохнула она.

— Хм… — пройдя по площадке туда-сюда, я остановился перед колдуньей. — Даже не знаю, что хуже — видеть тебя такой или сносить твои былые пошлые намёки.

— Мне бы твои проблемы, — улыбка Ягишны вышла печальной. — Говорю же, я словно сама себе не хозяйка. Будто потеряла себя где-то в Подземном мире, а теперь по частям ищу. Как отражение в разбитом зеркале. Понимаешь?

Врать я не стал.

— В полной мере — едва ли. Такое не понять, не испытав на своей шкуре.

Ягишна поджала губы.

— Тогда лучше и не понимать вовсе. Никому бы такого не пожелала.

— В таком случае, то не так уж ты и плоха, как думаешь, — ободряюще улыбнулся я.

И пусть та ответила на улыбку, но голос её оставался печальным.

— Как бы ещё хуже не оказаться. — Ягишна встала и пошатнулась.

Я едва успел её удержать.

— Голова кружится, — часто заморгала женщина, касаясь виска. — И ноги подкашиваются…

— Тебе нужно отдохнуть, — подхватив колдунью на руки, я отнёс её вниз и уложил на кровать. — Поспи хоть немного. Если что-то понадобится, то позови меня или Кузьмича.

Кикимора тут же оказалась подле меня, дёрнула за штанину и указала пальчиком себе на грудь. Выглядела она при этом весьма недовольно.

— Или Дусю, — добавил я. — Но тут уж на свой страх и риск.

Маленькая помощница незамедлительно сильнее надула губы и ущипнула меня за ногу.

— Вы славно ладите, — заметила Ягишна. — А я вот и не помню, как с тобой обходилась, — она поглядела на забравшуюся на край кровати кикимору. — Наверняка дурно, да?

Дуся неопределённо пожала плечами и уселась, свесив ноги. На Ягишну она теперь поглядывала пусть и настороженно, но без страха. Эх, умела бы она говорить…

Видимо, колдунья подумала об этом же, так как осторожно спросила.

— Скажи, я… вредила детям?

Когда Дуся задумалась, глаза Ягишны испуганно расширились. Кикимора же вновь пожала плечами.

— Не помнишь?

Дуся замотала головой.

— Она не знает, — пояснил я и сам обратился к маленькой горе-помощнице. — Ты давно знаешь Ягишну?

Утвердительный кивок.

— До того, как она пришла в эти края?

Отрицательный ответ.

— Вы познакомились, когда лес уже вырос?

Кикимора снова кивнула.

— Сколько зим минуло с тех пор? — решила зайти с другой стороны Ягишна. Но, несмотря на находчивость, её ждало лишь разочарование, ведь Дуся не умела считать, поэтому сделала жест, словно показывала, какую огромную рыбу она поймала на рыбалке.

— Очень много, — перевёл я.

Дуся обрадовано закивала.

— Да уж, — выдохнула Ягишна и без сил откинулась на подушки, — каши с тобой не сваришь…

— Это ты зря сказала, — пробормотал я, глядя вслед стремительно удаляющейся кикиморе.

— Куда это она? — озадаченно спросила колдунья.

— Очевидно же, — мою речь ненадолго прервал звук разбившегося на кухне горшка, — варить кашу. Она… — и снова что-то разбилось, а потом послышались торопливые шаги Пирожка. Значит, на полу оказалось что-то съестное. Следом за псом на кухне оказался и Кузьмич.

— Дурында! — заорал он таким тоном, будто кричал «полундра». Хотя, в случае со взявшейся за дело кикиморой, морское или пожарное предупреждение об опасности тоже вполне подходило.

Бам!

И вновь мой импровизированный глиняный сервиз понёс очередную потерю.

— Пора переходить на деревянную посуду, — пробормотал я.

Ягишна же рассмеялась, причём не томно, наигранно или зловеще, а чисто, звонко и от души. У неё на глазах даже слёзы выступили, причем вовсе не от горя.

— Весело тут у вас, — сквозь смех произнесла колдунья.

— Ага, обхохочешься, — скептически отозвался я, вполуха слушая, как Кузьмич упражняется в красноречии, реагируя на очередной «бабах».

Но тут мои обострённые чувства уловили, как вода в подземной пещёре всплеснулась не так, как прежде. Всплеск повторился, а затем раздался взволнованный голос Богуша.

— Яр! Яр, беда!

Ягишна вопросительно уставилась на меня, но я жестом велел ей оставаться на месте, и, коротко бросив:

— Разберусь, — пошёл встречать очередного гостя.

С Богушем мы столкнулись уже на лестнице. И, раз водяной отрастил ноги и вышел на сушу, дело действительно было серьезным.

— Что стряслось?

— Гена пропал! — выпалил застывший на деревянных ступенях Богуш. — Запруду его, которая у горы, ливнем размыло. Теперь ума не приложу, где его искать!

— Не было печали, — я бросил взгляд через плечо и увидел появившуюся в дверном проёме Ягишну.

— Здравствуй, красавица, — тут же расплылся в широченной улыбке водяной. Его слова свидетельствовали о том, что и владыка рек прежде не был знаком с колдуньей. Богуш же шутливо толкнул меня в плечо и заговорщически подмигнул. — А ты времени даром не теряешь, а?

Услышав это, я подумал, что едва ли вынесу, если прежняя Ягишна с её пошлыми шуточками объединится с Богушем. Но, к счастью, водяной живо вернулся к своей проблеме, отчего его взгляд стал донельзя жалобным.

— Помоги Гену найти, а?

Я ещё раз посмотрел на Ягишну.

— Со мной всё будет в порядке, — заверила та.

— Ладно, — сказал я Богушу, — пошли искать твоего горемыку.

И мы пошли. Водяной переместился через воду, а я шагнул сквозь лес. У запруды под Белой горой мы оказались почти одновременно. И если раньше тут был небольшой живописный прудик, то теперь разлилось едва ли не целое море. Суетящиеся на дальнем берегу бобры едва увидели меня, тут же пожаловались на то, что непогода поломала их плотины.

— И это я ещё реку вспять повернул, — закивал Богуш. — Иначе тут и вовсе бы всё затопило.

— Дела-а-а, — протянул я, ощущая, что за считанные секунды уже вымок до нитки.

Дождь действительно лил, как ненормальный. Я такие разве что в прошлой жизни видел, когда в конце сентября ездил в отпуск в Пхукет и застал там настоящий тропический шторм. Воспоминания не самые приятные, ведь тогда стихия разбушевалась не на шутку и отель эвакуировали. Надеюсь, здесь и сейчас всё обойдется.

— Ге-е-е-е-ена-а-а-а! — заорал Богуш мне прямо на ухо.

— Он всё равно не сможет тебе ответить, — поморщившись, проворчал я, прочищая заложивший орган слуха. — Он же крокодил.

— И что? — изумился водяной. — Вдруг он услышит и хвостиком так по лужице вдарит.

Меня такое объяснение не вдохновило.

— Можно подумать, при таком ливне мы с тобой услышим.

— А ведь правда, — озадачился Богуш. — Тогда давай, зови своих сорок.

— В такую погоду все звери попрятались, — я покосился на работящих бобров, которым ливень был до лампочки — они всё равно находились в своей стихии, и знай себе таскали в воду сломанные ветром ветки. — Ну, почти все. — Наблюдение за бобрами натолкнуло меня на мысль. — Эй, трудяги, — обратился я к ним. — Большую ящерицу не видали тут?

Выбравшись на берег, бобры одновременно указали короткими лапками влево.

— Спасибо, — я толкнул Богуша плечом. — Пошли.

— Давай лучше поплывём, — предложил водяной.

— Тебе надо, ты и плавай, — я шагнул сквозь лес, совершив незначительный скачок в пространстве и оказавшись с другой стороны стихийного водоёма. В иной ситуации мне ничего не стоило обратиться птицей, но в таких погодных условиях летать — не лучшая затея.

— Дальше куда? — Богуш вынырнул из воды и, как матёрый кит, выпустил изо рта струйку воды.

— Хороший вопрос, — я обратился сначала волком, потом медведем, затем рысью, но так и не смог учуять крокодила — ливень и ветер делали своё дело. Но даже они не смогли спрятать один весьма узнаваемый запах. Я принял человеческий облик и нахмурился.

— Чего не так? — от нетерпения Богуш начал плавать кругами.

— Много чего, — неопределенно отозвался я и велел водяному. — Жди здесь.

— А?.. — договорить Богуш так и не успел, поскольку общаться ему теперь было не с кем.

Мне же понадобилось четыре шага сквозь лес, прежде чем удалось приметить между голых темных деревьев долговязый силуэт. Лихо сидел на сломанном непогодой дереве и разглядывал крокодила Гену, которого небрежно удерживал за хвост двумя пальцами.

— Развлекаешься? — вместо приветствия спросил я, приближаясь.

— Диковинный зверь какой-то, — поделился со мной одноглазый. — Сколько на свете живу, а такого впервые вижу.

— Это крокодил из далекого Хитая, — сообщил я. — И, кстати, ему не нравится, когда его держат за хвост.

Словно в подтверждение моих слов, Гена попытался цапнуть Лихо, но лишь клацнул зубами рядом с его лицом.

— Ничего, потерпит, — Лихо, словно желая подразнить рептилию, потыкал её в брюхо длинным пальцем. — Как его сюда занесло-то? — спросил он меня.

— Богуш его в наши края притащил. — Я подошёл ещё ближе не зная, что ожидать от непредсказуемого соседа. — Это вроде как его приятель теперь. Геной звать.

— И имя чудное, — пуще прежнего озадачился Лихо. — И какой с него толк? Он кроме как зубами щёлкать умеет чего?

— Лучше у Богуша и спроси, — посоветовал я. — А крокодильчика лучше отпусти, пусть гуляет.

Лихо поглядел на меня, будто раздумывая, как ему поступить. Ну или он решал, чего хочет на ужин. Не знаю. На лице этого существа почти не проступало эмоций, а единственный глаз завсегда светился мудростью, злобой и безумием.

— Ладно, — решил наконец Лихо, — всё равно он скучный и скользкий, — с этими словами он разжал пальцы, и крокодил совершенно не грациозно шлёпнулся в залитую водой траву.

Едва освободившись, Гена ещё раз щелкнул зубами и поспешил в сторону Белой горы. Как раз где-то там его и дожидался Богуш. Я же решил задержаться, и попросил поднявшегося было со своего места Лихо.

— Подожди. У меня к тебе есть вопрос.

— М? — склонив голову набок, одноглазый уставился на меня.

— Знаешь что-нибудь о бабе Яге?

Лихо кивнул, но не проронил ни слова. Выругав себя за постановку вопроса, я изменил формулировку.

— Что именно тебе о ней известно?

Принятые мною меры не слишком-то помогли, потому что Лихо ответил так:

— Она жила. Давно. Потом умерла.

— Не слишком-то информативно, — пробормотал я себе под нос.

Лихо снова склонил голову набок, но в этот раз на другой.

— Какой она была?

— Сначала живой, а потом мёртвой, — ровно ответил одноглазый и глупо хихикнул — кажется, наш разговор его очень забавлял.

Мне же было не до веселья.

— Она совершала зло?

— А кто из нас его не совершал? — продолжая говорить, Лихо зашагал куда-то по своим делам.

Выругавшись сквозь зубы, я увеличился в размерах и пошёл рядом.

— И что есть зло? — спросил будто бы сам себя Лихо. Но, как выяснилось, он обращался ко мне, пусть и продолжал смотреть перед собой. — Тебе ли не знать, леший, что смерть для зайца, то жизнь для поймавшего его волка. Или вот, — не наклоняясь, Лихо на ходу зачерпнул воду длинной рукой, поднял её на уровень глаза и пропустил влагу сквозь тонкие пальцы. — Для рыбы вода — это благо, а иной зверь в ней захлебнётся. Или ещё! — кажется, подобные рассуждения нравились моему собеседнику. — Та же вода. Она и добро, и зло. Людям она даёт жизнь, без неё они погибнут от жажды и не получат урожай. Но если её станет много, то человек утонет, а урожай сгниёт. Вот и думай сам, что есть зло…

Лихо замолчал.

Говорить с ним было, как обычно, той ещё задачкой. В голове я уже сформулировал новый вопрос так, чтобы он звучал предельно однозначно, но в этот миг песнь леса изменилось. Лихо будто бы тоже уловил это, потому как сам спросил меня:

— А ты, Белояр, добро или зло, если вместо помощи зверям меня расспросами донимаешь?

Скрипнув зубами, я шагнул сквозь лес как раз вовремя, чтобы вытащить из воды барахтающегося в ней лисёнка. Не успел я вернуть детёныша суетящейся на холме матери, как услышал новый зов, а за ним ещё один.

Погода внесла коррективы в мои планы…