Шаркающие шаги приближались. Вскоре к ним прибавилось и невнятное бормотание. Уж не знаю почему, но среди всей виденной мной нечисти утопцы были самыми мерзкими. И речь не про их посиневшие раздутые тела и одутловатые некогда человеческие лица.

Дело в том, что эти твари полностью утратили способность мыслить. Их вели лишь голод и жажда крови. Всё это в совокупности делало утопцев не способными на переговоры. Они вообще не общались, даже с водяным. Только мычали, бурчали и пытались сожрать любого человека, которого могли учуять на весьма внушительном расстоянии.

Вероятно, я поспешил с заявлением, что Ивану в лесу его ненаглядной сестрицы ничего не грозит. Не на всё Забава влиять может. Но мне подсобить несложно.

— Говори с братом дальше, — прошептал я, зная, что Забава слышит.

Лес благодарно зашелестел, а я, обратившись матерым секачом, ринулся в чащу. Искать утопцев долго не пришлось: они создавали столько шума, что и глухой бы что-то да услышал. Целая толпа воняющей тиной нечисти тащила свои нелепо раздутые тела на человеческий дух. Совсем непуганые. Но это поправимо.

Так как утопцев в жизни интересовали всего две вещи: ближайшая мутная лужа и человеческая кровь, то на зверье они не обращали ровным счётом никакого внимания. А зря…

Первого противника я буквально снёс с дороги. Он отлетел в сторону и с влажным шлепком врезался в ближайшее дерево, повиснув на обломанном сучке, как безобразная ёлочная игрушка. Второй угодил под мои копыта и замер. Череп лопнул со звуком перезрелой тыквы, и тварь замерла без движения.

Мне не хотелось затягивать поучительное вмешательство, поэтому кабан сменился медведем. Тяжёлая же оплеуха отправила ближайшего утопца в глубокий нокаут. Его нерадивый собрат так и вовсе потерял голову, что называется, в прямом смысле. Ещё одного я разорвал на части используя только когти. Прежде по неопытности я утопцев из своего леса зверем кусал, а потом долго не мог избавиться от привкуса тины и гнили во рту — мерзость!

Тем временем до синих дошло, что между ними и добычей стоит кто-то ещё. Одно за другим одутловатые лица начали поворачиваться ко мне. Они были настолько отёкшими, что не выражали никаких эмоций. Лишь чёрные, словно омуты, глаза источали злобу.

— Проваливайте, пока можете, — посоветовал я, ненадолго сбросив звериный облик.

Утопцы поняли всё совсем не так, как мне хотелось бы. Они, пусть и ненадолго, но увидели перед собой человека и попёрли на него всем скопом.

— Ну, хоть не гоняться за вами, — философски рассудил я, вновь обращаясь медведем.

Окончательно сбитые с толку столь стремительными метаморфозами, утопцы на миг замерли, и я ворвался в их толпу, словно ураган. И, если местные воины в бою любят приговаривать нечто в духе «размахнись рука, разойдись плечо», то у меня получалось «захрусти рука, отвались плечо». И не на словах, а на деле: конечности утопцев летели во все стороны, как и их изувеченные туловища.

К своему сожалению, твари ничего не могли противопоставить разъярённому гигантскому хищнику. Их когти и клыки едва царапали мою прочную шкуру, застревая в густой и жёсткой шерсти. Но утопцы были слишком тупы, чтобы понять это и отступить. За что и поплатились все, до единого. Когда всё закончилось, я огляделся и, став дроздом, полетел обратно к жилищу Забавы.

Уже на подлёте я ощутил зов леса. Забава сообщила, что их с Иваном встреча подошла к концу. Царевич терпеливо дожидался меня на пороге.

— Гулял? — весело спросил он, даже не подозревая, что произошло. Настроение у юноши значительно улучшилось: он рад был воочию убедиться, что его сестра жива, и теперь хотел принести добрую весть и отцу с братьями.

— Ага, наслаждался видами, — бросил я, принимая человеческий облик. — Ты подожди немного, мне надо Забаве пару слов сказать.

Иван кивнул и уселся на ближайший выступающий из земли корень. Порывшись в походной суме, он выудил оттуда мех с водой и принялся утолять жажду. Я же вошёл в дом лешачихи Валдайского леса.

— Царевна, — чуть ли не с порога начал я, переходя сразу к делу, — ты бы прежде, чем в моём лесу одуванчики растить, в своём бы порядок навела. У тебя утопцы что хотят, то и делают. Точнее делали. Но ты уже знаешь.

От кокона Забавы разошлась волна тепла.

— Знаю, что ты хотела, как лучше. Но могла бы меня спросить, прежде чем дружбу между двумя лесами налаживать. Лучше бы свои владения за реку пустила. Там землице помочь надобно в том месте, где Чёрный лес стоял.

В этот раз царевна ответила весёлым пением птиц снаружи. Я же недоверчиво прищурился.

— Всему своё время говоришь? Ну поглядим, поглядим.

Трель птичек снаружи теперь напоминала заливистый и непринуждённый смех. Покачав головой, я улыбнулся.

— Мишка не хмурится, Забава, он ждёт тебя в гости. Скоро свидимся. — Стоило мне положить руку на кокон, как он тут же согрел её приятным теплом.

Лешачиха Валдайского леса проводила своего брата и меня до самой окраины своих владений, но не лично, а стайкой малиновок. Ивана они умиляли, а я вспомнил, как искал заморскую птицу, чтобы пробудить Забаву ото сна. Вроде как совсем недавно это было, а сколько всего изменилось? И сколько ещё изменится?..

Надеюсь, что в лучшую сторону.

На опушке мы с Иваном попрощались. Он зазывал меня погостить в тереме, но без особого усердия, а скорее из вежливости: понимал, что откажусь, ведь лес мне куда милее. Царевич, пусть некоторые его и звали дураком, временами проявлял поразительную для этих мест учтивость. А иногда, правда, нет. Но кто не без греха?

Ещё раз сердечно поблагодарив меня, царский сын поскакал в отчий дом. Я же полетел в свой лес. Но, как это водится, всё прошло не так, как планировалось изначально. Пролетая над той самой деревней Холмичи, куда в гости зазывал нас с Иваном седой старик, я почувствовал боль и страх животного. Не отреагировать на такое было для меня недопустимым поступком, поэтому, сложив крылья, я пошёл на снижение.

След чужих эмоций привёл меня в небольшой сарайчик, где уже знакомый дед хлопотал над той самой лошадкой, которая ещё утром выглядела пусть и старенькой, но здоровой для своих лет. Сейчас же с животным явно было что-то не так: оно лежало на боку практически без движения, почти не дышало и вращало полными страха глазами.

— Тише, тише, милая! — хлопотал старик, не зная, что делать.

К нему подбежала старуха с ведром воды, но так и застыла без движения. Она тоже не обладала должными знаниями, поэтому замешкалась. Я быстро взял ситуацию в свои руки и решительным шагом направился к лошади.

— Когда ей стало плохо? — спросил я, склоняясь над животным.

Старик на миг опешил, но быстро нашёлся.

— Недавно совсем, — затараторил он. — Мы сено по деревням развозили. И уже к дому возвращались, когда Буруша занемогла. Ей в горку тяжело было подниматься, а тут ещё и ветер налетел, пылью нас обдал, тогда и… — старик замолчал и смял морщинистое лицо сухой натруженной ладонью.

Старушка тут же подошла к нему и погладила по плечу. Дед поглядел на жену с благодарностью и повернулся ко мне.

— Сможешь помочь? — с надеждой спросил он.

Я прислушался и, явственно различив у лошади одышку, произнёс:

— Сейчас и узнаем.

Одну руку я положил лошади на шею, другую опустил ближе к груди и зашептал наговор, одновременно водя ладонями туда-сюда. Буруша немного успокоилась. Её дыхательные пути оказались значительно сужены, но это было поправимо. Не прошло и минуты, как животное задышало свободнее.

Теперь дыхание затаили уже старик со старухой. Оба переводили удивленные взгляды с меня на лошадь и обратно. Я же осматривал сарайчик, служивший здесь хлевом. Пыли тут хватало. Она покрывала как полки и утварь, так и старое сено, коим, скорее всего, лошадь и кормили. Не удивительно, что у бедняжки развилась обструктивная болезнь лёгких.

— Ты Бурушу всегда тут держишь? — спросил я старика, продолжая своей силой исцелять животное.

— Последние несколько зим, — кивнул дед. — Чуть холодает, так сразу сюда веду. Она уже не молодая, вдруг сквозняк или…

— Ни одно животное не умрёт от сквозняка, — менторским тоном произнёс я. — Буруше нужен свежий воздух, чистая вода и безпылевой рацион.

— Чегось? — одновременно спросили старик со старушкой.

— Ей нужно больше времени проводить на улице, — терпеливо пояснил я, стараясь изъясняться проще. — Сюда можно заводить в морозы и на ночь. И то, — дотянувшись до ближайшей кадушки, я провёл по ней пальцем и продемонстрировал собеседникам испачканную кожу. — Сор отсюда надо убрать как можно быстрее и впредь поддерживать частоту.

— Приберу, приберу, — закивала старушка и тут же начала суетиться.

Дед же приблизился к лошади и ласково погладил её по голове.

— Она поправится? — с надеждой спросил он.

— Поправится, — закончив лечение, я выпрямился. — Отныне корми её только пропаренным сеном. Обычное ей нельзя. А ещё сходи в Валдайский лес. Попроси лешачиху…

— Лешачиху? — округлил глаза старик.

— Её самую, — кивнул я. — Забавой звать.

Теперь на меня уставилась ещё и старушка.

— Как царскую дочку⁈ — спросила она.

— Чего сразу царскую-то? Вона, в соседней деревне жену кузнеца тоже Забавой звать.

— Дык, жену кузнеца мало кто знает, а о царской дочке все слыхали! — заупрямилась старушка.

Я скривился и кивнул, прерывая начинавшийся спор.

— Типа того, ага. Так вот, подойдешь к опушке. Скажешь лесу, что тебя прислал Белояр из Белоярского леса и попросишь чабрец и подорожник. Соберешь, поблагодаришь и домой. Тут, — я поводил рукой по плащу и сорвал с него несколько листьев мать-и-мачехи, которые отдал старику. — Смешаешь вот с этим и перетрешь. Сделаешь отвар. Примерно ведро. Пока отвар горячий, пусть Буруша его паром подышит. Дальше будешь давать ей пить по крынке утром и вечером. Запомнил?

— Запомнил! — старик прижал к груди полученные от меня листья. — Спасибо тебе, Белояр из Белоярского леса. Уже дважды меня выручил. Вовек твоей доброты не забуду!

— Лучше не забудь, как Бурушу лечить, — посоветовал я ему. — Если ей снова плохо станет, то попроси помощи у лешачихи Валдайского леса. Коли она сама не сможет помочь, то меня позовёт.

— А чего не сможет-то? — не понял пожилой собеседник.

— Она силу ещё не полностью получила. Но, думаю, после зимы будет со всем сама справляться.

Ещё раз проверив лошадку, я убедился, что ей стало лучше, попрощался с людьми и полетел в родной лес. День уже клонился к концу, и ласковые закатные лучи окрасили землю в розоватый цвет, подёрнув полосу горизонта алым.

Рассветы и закаты мне нравились и в прошлой жизни, но редко когда получалось встречать их там, где простор позволял насладиться увиденным в полной мере. С высоты же птичьего полёта зрелище было и вовсе чудесным. Наслаждаясь им, я с удовольствием проделал весь путь до возвышавшегося над Белоярским лесом могучего древа из далёкого Хитая. Несмотря на это, гинкго билоба смотрелась в традиционном славянском лесу вовсе не чужеродно, а так, словно росла здесь всегда.

Уже снижаясь, я почуял неладное. Внизу, чуть в стороне от моего нового дома, один неугомонный манул испытывал крайне кровожадные эмоции. Как выяснилось, неспроста. Лесной кот стоял на пеньке вздыбив шерсть и недобро пырился на задумчивую Ягишну. Женщина, как и всегда, выглядела великолепно, но это если говорить об одной лишь внешности.

— Чего не поделили? — обернувшись человеком, я подошёл поближе и как бы невзначай встал между Ганей и колдуньей.

— Я шла к тебе, а тут он, — увенчанный чёрным острым ногтём палец Ягишны указал на манула. — Запрыгнул на пенёк, шипит и таращится на меня так, будто я мышь какая-то.

Я позволил себе кривую ухмылку.

— Для этого кота ты не слишком от неё отличаешься.

— Ну спасибо, — Ягишна поморщилась. — Чего он у тебя такой злой? Не кормишь?

— Он сам себя кормит, — пожал плечами я. — И он не злой, у него просто кость кровожадная.

— Что? — не поняла колдунья.

Женщина отвлеклась, и Ганя тут же решил этим воспользоваться, готовясь к прыжку.

— Только попробуй, — сурово сказал я ему.

Ганя недовольно заворчал, но послушал. Ягишна же вновь взялась за своё.

— Люблю, когда ты приказываешь, — стрельнула она в мою сторону глазами.

— Я передумал, — сухо бросил я коту. — Можешь её съесть.

И манул, и колдунья с укором уставились на меня. Снова поворчав, Ганя презрительно дернул пушистым хвостом и вальяжно удалился в сторону дома. Я был готов поспорить, что Дуся уже узнала о его геройстве и заготовила для своего защитника миску сметаны из моих припасов. Но мне было не жалко.

— Красивый у тебя котик, — протянула колдунья, проводив манула взглядом. — Подаришь?

— Это не вещь, Ягишна, — поучительно произнёс я, — а живое существо.

Женщина фыркнула, тем самым продемонстрировав, как относится к моим словам.

— В деревнях скотом торгуют, — буркнула она.

— Так и иди в деревню, — в ответ посоветовал я.

— Там таких котов нет! — Ягишна даже ножкой топнула.

— Именно таких, как этот, нигде нет. — Я понизил голос и пробормотал. — Возможно оно и к лучшему.

— Если он тебе не мил, тогда давай я буду о нём заботиться, — колдунья не желала отступать, но я стоял на своём.

— Нет, а то коли вы с ним споётесь, то никому в лесу житья не станет.

— Да брось, будет весело!

— Не обижайся, Ягишна, — я посмотрел в тёмные глаза собеседницы. — Но на хрен такое веселье. В моём лесу ценится спокойствие и добрососедские отношения.

— Так уж и ценятся? — недоверчиво прищурилась колдунья.

— Да, пока не всё гладко, — спорить с очевидным было бессмысленно. — Но я над этим работаю, и ты мне не помешаешь.

— Ладно, — наконец сдалась Ягишна. — Да и не собиралась я тебе мешать. Мне помощь нужна.

— Опять⁈

Колдунья снова фыркнула и закатила глаза.

— Я вот ради тебя на всё готова, — она вдруг подалась вперёд и прижалась ко мне всем телом. — А тебе для меня дерева жалко?

— Какого ещё дерева? — не понял я, и даже не сообразил отступить, отчего цепкие руки женщины вцепились в меня, как кошачьи когти в добычу.

— Почти что обычного, — Ягишна заглянула мне в глаза. Взгляд у неё был самый что ни на есть честный.

Вот только меня таким не проведешь.

— Говори начистоту, — хмуро велел я, уже предвкушая неприятности. — Какое дерево и для чего.

— Для новой ступы, — охотно пояснила колдунья, явно стараясь вжать в меня своё богатое декольте. — А дерево сгодится любое, — она чуть помедлила, — лишь бы его корни вдоволь человеческой кровью напитались.

Такое условие мне не шибко понравилось.

— Любое, да? — я скептически глянул на неё сверху вниз и решительным движением отстранил от себя.

— Я же сказала — почти. — Невинно пропела Ягишна.

— «Почти» ты не говорила.

— Говорила, не говорила — не занудствуй, леший! Ты поможешь или нет?

— Что будет, если откажусь?

— Тогда, — подняв босую ступню, Ягишна поставила её на пенёк, где недавно стоял Ганя и провела кончиками пальцев по обнажившемуся бедру. — Мне придётся искать дерево самой, и на этих чудесных ножках появятся мозоли. Ты этого хочешь?

— Честно? Я хочу сходить в баню, скупнуться в подземной реке, а потом выпить холодного пива из погребка и завалиться спать. — Я вздохнул, понимая, что эта мечта, видимо, несбыточна. По крайне мере сегодня.

— Мне нравится ход твоих мыслей, — одобрительно закивала колдунья. — Давай сначала найдём подходящее дерево, а потом сделаем то, что тебе так хочется. И даже лучше!

Её томный взгляд снова на меня не подействовал.

— Я разве говорил, что хочу сходить в баню с кем-то?

— А кто же тебе спинку потрёт?

— Банник.

Ягишна захлопала длинными ресницами.

— Но я же лучше, чем банник, — проворковала она.

Этот спектакль мне уже порядком надоел.

— Если ты и лучше, — сказал я Ягишне, — то лишь тем, что постоянно заставляешь меня париться.

— Ты о чём? — не поняла колдунья.

— О том, что в последнее время у меня лишь один источник беспокойств, — я уставился на неё так, как недавно Ганя. — Ты.

— Не наговаривай! Я каждый раз хочу тебя отблагодарить, но ты сам упорствуешь и не понимаешь, от чего отказываешься, — Ягишна плотоядно облизнулась.

— Наоборот, — парировал я. — Я это слишком хорошо представляю.

— Ты поможешь или нет? — колдунья умело скрыла разочарование.

Второй мой вздох вышел куда тоскливее предыдущего.

— Хорошо, поищем тебе дерево. Только без выкрутасов. — Сурово предупредил я. — Ты же можешь нормально общаться.

— Могу, — согласилась Ягишна и взяла меня под руку. — Но так слишком скучно, — улыбнулась она.