Я остановился на мгновение у ворот и метнулся в конюшню за Беркутом. Покинув наш баз, наметом пустил коня к станичному правлению.

На площади горели факелы. У крыльца стоял Овсянников, рядом с ним крестный и Парамон. Чуть поодаль урядники строили прибывавших казаков по десяткам.

— Громов прибыл! — доложил я.

Овсянников лишь кивнул и снова повернулся к собравшимся.

— Бой идет у китайского импаня, возле нижней излучины.

Он указал в сторону хабаровского тракта.

— Два десятка идут со мной. По тракту до старой заимки, дальше через перелесок к китайскому поселению. В передовом дозоре Албазов, троих из своего десятка возьми.

Казаки седлали коней, Овсянников повернулся к крестному:

— Степан Анисимович, остаетесь за старшего.

— Сделаем, — коротко ответил Кравцов.

Дальнейшие распоряжения он отдавал уже сам:

— Миронов! Бери пятерых и к реке. Лодки осмотрите, подходы к пристани перекройте. Особливо глядите, не идет ли к нам кто с маньчжурского берега. Гордеев! Берешь разъезд и держишь хабаровский тракт у въезда в Лончаково.

— Есть!

— На козловский тракт Белозерова с шестью казаками.

Крестный перевел взгляд на новопоселенцев:

— Остапенко! С кубанцами держишь новую улицу и выход к Гнилому Логу. Сам лог прошерстить до старой гати. Дальше не углубляться.

Моренченко стоял рядом с Рыжим. Плечо после игры ему туго перевязали, но здоровяк уже стоял с берданкой за спиной. Крестный ткнул в него пальцем:

— Ты, Саня, в передовой дозор не полезешь. С твоим плечом только хуже может статься. Останешься у заплота на Кубанской улице.

— Есть.

— Громов и Бирюков поступают под руку Гордеева. Туда же Мельников, Никита Трофимов, Меренский и еще двое из подготовительного разряда. Держите въезд с хабаровского тракта и следите за выходами из тайги. Если основные силы ввяжутся в бой, противник может обойти их и выйти к станице.

Глеб Маркелович уже сидел в седле. Дождался, пока два десятка выстроятся, поднял руку и повел колонну по хабаровскому тракту.

Копыта загремели по заиндевелой земле и конный отряд растворился в сумерках.

Мы с Гордеевым двинулись следом, но у самого выезда из станицы свернули к перелеску. После недавнего ранения урядник двигался скованнее обычного, однако виду не подавал. Здесь тракт проходил между невысоким увалом и поросшей тальником низиной. Место для заслона подходящее: дорога просматривалась шагов на двести, по краям тянулись канавы и старый валежник.

Гордеев расставил людей. Прохора с Меренским уложил у дороги, остальных отправил к увалу. Нам с Рыжим велел держать правый край, где кустарник спускался к ручью.

— Без команды не стрелять, — предупредил урядник. — Даже если кто из кустов полезет. Сперва окликнуть. Там сейчас и наши могут появиться.

Мы залегли у поваленной лиственницы.

Поначалу со стороны китайского импаня стреляли редко. Потом грянул дружный залп, за ним второй. Через несколько мгновений зачастили берданки.

Семен приподнял голову.

— Наши подошли, кажись.

— Похоже на то.

Пальба стала чаще, растеклась вдоль нижней излучины. Где-то глухо хлопнула пороховая бомба, подняв зарево над деревьями.

Мы ждали, было зябко, изо рта шел пар. А с хабаровского тракта пока никто не появлялся.

Первым движение заметил Рыжий. Тронул меня за рукав и указал вправо.

— Гляди.

Кусты вдоль ручья шевелились странно. Кто-то крался за ними, стараясь не выходить на открытое место.

Почти одновременно слева от тракта треснула ветка, а на склоне мелькнула тень.

Гордеев заметил оба движения.

— Не стрелять покуда! — прошептал он. — Разделяемся, братцы. Меренский, Мельников, Лепехин — со мной налево. Громов, Бирюков, Трофимов — вправо верхами. Остальные держат дорогу, возьмем живыми, если получится.

Мы подхватили поводья и двинулись вдоль ручья. Сперва шагом, затем рысью. Кусты впереди снова качнулись, между ними мелькнул круп невысокой лошади.

— Верховой, — выдохнул Семен. — Уходит к сопке.

Человек в темной куртке пригнулся к шее небольшой маньчжурской лошадки и скрылся в зарослях. Вместо тракта он свернул на поднимающуюся звериную тропу.

— Стой! — крикнул Трофимов.

Беглец даже не оглянулся.

Мы ускорились, но через сотню шагов дорогу перегородил бурелом. Узкая тропа уходила между валунами и поваленными стволами деревьев. Мелкая лошадка беглеца уже проскочила, а нашим будет там тяжело, да и в темноте жалко ноги переломать.

— Спешиваемся, — решил я.

Никита Трофимов первым соскочил на землю.

— Никита, ты с лошадьми, — сказал Рыжий. — И выход прикрывай.

Мы с Семеном проверили оружие и полезли через бурелом.

На более широком месте остановились. Тропа расходилась сразу на три: одна шла по гребню, вторая ныряла в распадок, третья огибала сопку. Уже темнело, мерзлая земля почти не держала следа.

— Вот и выбирай, — выдохнул я.

Рыжий опустился на колено, провел ладонью по земле и достал охотничий нож.

— Обожди.

Он вогнал клинок почти по рукоять, наклонился и прижал у ней ухо. Несколько мгновений лежал неподвижно, потом повернул голову.

— Справа. Шагов двести, может, чутка дальше. Лошадь идет неровно. На камнях копыта скользят.

— Тогда ты следом и поджимай его. Я срежу через гребень и встречу у распадка. Там тропы снова сходятся.

— Давай, Абиссинец.

Я полез на гребень. Подъем оказался крутым, сапоги скользили по мерзлой земле. Дважды пришлось цепляться за корни. Наверху деревья росли реже, и я смог прибавить ходу.

Внизу, в распадке, хрустнула ветка. Потом послышался короткий конский храп.

Я лег за валуном и выглянул. Беглец двигался по нижней тропе верхом. Лошадь шла тяжело, видно, повредила ногу на камнях. Человек то и дело оглядывался, ожидая погони.

Семена я не видел, но через несколько мгновений слева громко хрустнул валежник. Рыжий гнал беглеца туда, куда нам и было нужно.

Тот стал понукать лошадь. Впереди тропа огибала поваленный кедр и выходила на узкую поляну между двумя склонами. Я скользнул вниз по откосу и спрятался за выворотнем.

Беглец выскочил почти напротив меня. Увидел движение, шарахнулся и рванул поводья вправо. Лошадь поскользнулась, ударилась боком о ствол и едва не упала. Человек вылетел из седла, перекатился и вскочил уже с револьвером в руке.

В тот же миг с другой стороны появился Семен.

Рыжий не стал тянуться к оружию. Нырнул под руку беглеца, сбил локоть и коротко ударил основанием ладони под ухо. Человек дернулся, сделал два шага и рухнул лицом вниз.

— Живой? — спросил я, подбегая.

— Живой. — Семен прижал пальцы к его шее, — только очухается не скоро.

Мы быстро обыскали пленника. При нем были короткий револьвер, нож, патроны, свисток и маленький кожаный кошель. Документов не нашлось. Под темной курткой обнаружилась синяя китайская рубаха.

Руки связали за спиной его же поясом. Лошадка стояла неподалеку. Она прихрамывала, но идти могла. Мы перебросили пленного поперек седла и повели к Трофимову.

Никита встретил нас с винтовкой наготове. Увидев пленного, облегченно выдохнул.

— А я уж думал, вас там... Гордеев дважды свистел с тракта. Похоже, они тоже кого-то обнаружили.

Из-за хромавшей лошади пленного переложили на Беркута и вернулись к дороге. Группа Гордеева уже ждала. Задержанных с ними не было. Второй неизвестный сумел уйти по низине к реке, но бросил ружье и суму.

— Может, наши у импаня его перехватят, — сказал Гордеев. — А мы остаемся здесь. Пока Глеб Маркелович не вернется, заслон снимать нельзя.

Пленного уложили возле поваленной лиственницы. Никита Трофимов напоил лошадей из ручья и отвел их за увал, чтобы не держать на виду. Мы снова заняли места по обе стороны тракта.

Со стороны нижней излучины еще доносились отдельные выстрелы, но прежней частой пальбы уже не было. Над лесом разгоралось зарево. Ветер тянул к нам запах дыма.

Мы прождали около получаса, когда впереди послышался конский топот.

— По местам! — приказал Гордеев. — Без команды не стрелять.

Вскоре на тракте показались двое верховых. Первый держал винтовку наготове, второй вел в поводу оседланную лошадь без седока.

— Стой! Кто идет? — окликнул Гордеев.

— Албазов!

— Подходи по одному, не видно ни черта!

Денис Павлович подъехал ближе и опустил винтовку.

— Свои идут. Овсянников приказал проверить тракт перед колонной.

— У нас пленный, — сообщил Гордеев. — Пытался уйти через сопку. Еще одного упустили, он ушел к реке.

Албазов осмотрел связанного китайца.

— Глебу Маркеловичу доложишь. Отряд будет через несколько минут.

Вскоре из темноты показалась основная группа. Впереди ехал Овсянников. Следом двигались казаки; несколько спешившихся вели лошадей с ранеными. Замыкала колонну небольшая китайская подвода с накрытыми рогожей телами убитых. Вел ее Лешка Ли.

Гордеев вышел на дорогу.

— Господин атаман, на заслоне без потерь. Обнаружили двоих неизвестных. Один ушел по низине к реке, бросил ружье и суму. Второго взяли живым на верхней тропе. При нем револьвер и нож.

Овсянников спешился и подошел к пленному. Тот уже пришел в себя, но сидел молча, привалившись спиной к дереву.

— Кто взял?

— Громов и Бирюков догнали, — ответил Гордеев. — Трофимов прикрывал отход.

Глеб Маркелович посмотрел на нас.

— Добре, подробности доложите в правлении.

Он повернулся к Гордееву:

— Заслон пока не снимать. Оставь здесь четверых. Смену пришлю через два часа. Если кто появится со стороны импаня или реки, задержать и доставить в станицу.

— Есть.

— Остальных веди за колонной. Пленного под конвоем, отдельно от раненых.

На дороге связанного китайца снова переложили на его лошадь и пустили между мной и Семеном. Револьвер, нож и остальные вещи Гордеев сложил в суму и забрал с собой.

К правлению подошли, когда над станицей окончательно стемнело.

Во дворе горели факелы. У крыльца разгружали подводу. Четыре тела положили в ряд и накрыли холстинами. Рядом под присмотром Парамона складывали оружие и найденные при убитых вещи. Подходившие следом казаки отводили лошадей, помогали раненым и по очереди докладывали десятникам.

Двоих из отряда Овсянникова зацепило легко: одному пуля прошла вскользь по плечу, другому распорола бок. Еще ранены два стоявших в секрете у импаня. Именно они первыми заметили нападавших, когда те пытались пробраться к фанзам, и открыли огонь. Оба удерживали позицию до подхода основных сил.

Пленного сняли с лошади и уложили у стены. Держался он плохо: глаза мутные, одна щека распухла после удара Семена.

Овсянников кивнул на тела.

— Двое русских, видать беглых каторжан и двое китайцев. Вон гляди у одного клеймо, второго Завьялов по приметам узнал, этот еще с прииска убег. Этот, стало быть, пятый, а вот шестой ушел к реке.

Он повернулся к Ли:

— Спросишь его?

Ли присел перед пленным и заговорил по-китайски. Тот сперва молчал, потом поднял голову и плюнул ему под ноги.

Ли выпрямился.

— Говорит, я предатель. Русским служу, землю предков продал.

— Не обращай внимания, — сказал Овсянников. — Узнай, кто их послал и сколько еще людей было в отряде.

Разговор тянулся долго. Пленный отвечал неохотно, но после нескольких вопросов все же заговорил.

— Их послать резать импань, — перевел Ли. — Пришли не от реки, со стороны тайги. Должны убить всех и сжечь фанзы. Потом спуститься к Уссури и переправиться выше по течению. Семьи тоже убить будут. На том берегу кто остался. Всех убить.

Овсянников посмотрел на гольда-проводника Игури:

— Ты говорил, следы ведут в тайгу?

— Да, — подтвердил Игури. — Они вышли к старому ручью выше импаня. Там следы теряются в воде. Пришли давно, еще засветло, сидели в чаще и ждали темноты.

Он развернул на столе грубый набросок и показал направление.

— После ручья могли выйти к трактовой тропе или к старой корневой дороге. Дальше следов нет.

— Значит, кто-то провел их через нашу сторону, — сказал Албазов. — Или заранее указал путь.

Овсянников перевел взгляд на сложенное оружие.

Тут обнаружилась еще одна странность. Помимо двух берданок, обреза и старого китайского ружья, при нападавших нашли два американских «Винчестера». Номера спилены, таможенных клейм нет. Патроны лежали в коробках с надписями на английском. У одного варнака в суме нашлись капсюли, револьверные патроны и промасленная ткань с тем же торговым знаком, который уже встречался на изъятом контрабандном оружии.

Албазов тщательно осмотрел один «Винчестер».

— Незаконный товар, через таможню не проходил. Похоже кто-то вооружает хунхузов и варнаков с одного лабаза.

— Это и укажем в рапорте, — решил Овсянников. — Оружие под опись сдать. Пленного до утра в холодную, караул двойной. На рассвете продолжим допрос.

Казаки у крыльца загудели. Кто-то наконец высказал то, о чем многие думали:

— Глеб Маркелович, мы за станицу нашу голову сложить готовы. За своих баб, детей, за защиту границы, на которую поставлены. А китайцев этих до каких пор охранять станем? Они к нам пришли за заработком, а теперь из-за них тут хунхуз станет шалить.

— Верно, — поддержал другой. — Делать с ними что-то надо!

Ли шагнул вперед.

— Мы сами защита делать. Дайте оружие. Два ружья мало, мужчины стрелять уметь.

— Нет, — жестко ответил Овсянников. — Оружия в вашем лагере не будет. Сегодня вы защищаетесь, завтра двое заработок не поделят и начнется пальба. Пока вы на нашей земле, оружие только с разрешения правления.

— Тогда всех убить могут, — возразил Ли.

— Могут, — согласился Овсянников. — Потому и оставлять все как есть я не стану, — он задумался и через какое-то время выдал решение:

— Китайцев не бросаем, пока не получим ответ из окружного правления будем охранять. Они на нашей стороне и работают на наших же стройках. Позволим вырезать их сегодня, завтра хунхузы решат, что можно безнаказанно резать русских на заимках и одиночных хуторах.

Атаман указал на карту.

— Завтра жителей импаня переведем за овраг у Кубанской улицы, на открытую поляну. Людей перепишем и поселим одним лагерем. Секреты усилим. Мужчины станут работать, как прежде, но выходить в тайгу смогут только с ведома правления.

— На этом все, — закончил Овсянников. — Раненым к Юдинцеву. Остальным разойтись по домам.

Сам Глеб Маркелович заперся в кабинете с крестным и Парамоном, где они начали составлять подробный рапорт Эпову.

* * *

К вечеру следующего дня я вспомнил о свертке из лавки Моисея Абрамовича. Все это время он пролежал в седельной сумке. Я направился к Саше.

Она проверила нитки, пуговицы и опоек прямо во дворе.

— Все верно взял.

— Пойдем, я тебе кое-что покажу.

— Куда?

— В наш будущий курень.

Она накинула шаль, и мы вместе пошли на Кубанскую улицу. От свежих бревен пахло смолой.

Я провел Сашу и показал на угол в будущей горнице, где со временем должны были появиться иконы.

— Вот здесь будет красный угол.

Из посылки Чугунова я достал маленький потемневший образок и положил на широкий подоконник.

— А это с Кубани прислали. Для моего нового куреня, для нашего с тобой нового дома, Саша.

Она взяла образок, провела пальцем по потемневшему окладу и перекрестилась.

— Николай Угодник.

— Чугунов пишет, чтобы его первым в красный угол поставил.

— Значит, так и сделаем, — улыбнулась она.

Саша произнесла это, словно дом уже был достроен, в нем топилась печь, а за окнами бегали наши дети. Я посмотрел на нее, от чего она смутилась и отвернулась к будущему красному углу.

— Сначала курень достроить надо, — сказала она. — А потом уж все остальное.

— Достроим, обязательно достроим!

Образок я завернул обратно и убрал. Саша взяла сверток с тканью, и мы вернулись в станицу.

Нападение на китайский импань еще несколько дней обсуждали в Лончаково. Из Козловской пришел ответ: до особого решения окружного атамана Эпова китайцев не выселять.

Я снова приступил к занятиям в станичной учебной команде. Крестный гонял нас до седьмого пота. После месяца в лесном лагере здешняя учеба казалась легкой, а еще я стал замечать то, на что прежде не обращал внимания.

Перед каждым упражнением сам собой прикидывал пути отхода, укрытия и направления, откуда мог появиться условный противник. Смотрел, не собираемся ли мы в одну удобную мишень, не перекрываем ли друг другу огонь.

Однажды Кравцов велел отработать внезапное нападение на тракте. Прохор повел нас к знакомой канаве, а я заметил, что запасного выхода оттуда нет. Прижмут сверху, останемся в яме.

— Лучше вон к тому валежнику, — предложил я. — Оттуда можно уйти по распадку.

Прохор посмотрел, прикинул и кивнул:

— Верно, так и сделаем.

Я не пытался показывать все, чему учили Кречет, Хоперец и другие наставники. Часть знаний была, так сказать, не для всех. Но ошибки теперь замечал быстрее, а решения принимал спокойнее.

Овсянников однажды долго наблюдал за нами с края поля. После занятия отметил мою смекалку. Пришлось отшутиться, будто на Кубани дед и батя меня тренировали с пяти лет.

До свадьбы Меренского оставалось восемь дней.

Сашка примчался к нам в курень вечером и с порога объявил:

— Андрей, батя всех собирает. Надо свадьбу разложить, как там да чего будет, чтобы потом не бегать как ошпаренным.

В курене Меренских отец Сашки, Емельян Федотович, сидел во главе стола. Прасковья Андреевна хлопотала возле печи. Полная румяная казачка с карими глазами успевала месить тесто и поправлять мужа, когда тот забывал какую-нибудь важную свадебную мелочь.

Свадьбу решили играть сразу на две станицы.

Венчание должно было пройти в Николаевской церкви Козловской. С раннего утра свадебный поезд выступал из Лончаково. У Агафоновых нас ждали выкуп, родительское благословение и небольшой стол. После венчания молодую жену увозили к мужу, а главное застолье собирались устроить во дворе Меренских.

— Если гостей окажется больше, чем думаем, — сказал Емельян Федотович, — козловских разместим по куреням соседей. Часть можно в гостевом доме уложить, если Евпатий печь закончить успеет.

Крестный начал распределять дела:

— Лошадей и сбрую готовит Прохор. Ленты, полотенца и украшения — женщины. Илюха отвечает за вино и ставленый мед. Каравай печет Пелагея Александровна вместе с хозяйками. Свадебный поезд поведу я.

Он посмотрел на меня.

— Андрей, ты старший дружка. Следишь, чтобы жених не растерялся, держишь связь с Агафоновыми и распоряжаешься выкупом.

Сашка нахмурился:

— А чего это я растеряюсь?

— На сватовстве ты у порога белее стены стоял, — напомнил Прохор.

— То дело другое.

— На свадьбе не легче будет, — улыбнулся я.

— И главное, — продолжил крестный, — никакой драки между лончаковскими и козловскими. Пьяных вовремя растаскивать. У кого кулаки зачешутся, тех сразу отправляете коней сторожить.

— Понял.

— Чего ты там в руках мнешь? — спросил крестный Меренского.

— Да так… — чуть замялся он, — вот слова написал, можем на свадьбу сыграть.

— Ну-ка давай глянем, — протянул я руку.

Я пробежался глазами по строкам, вышли они вполне себе складные, и как по мне так очень душевная песня выходила. И про нашу жизнь здесь на краю огромной империи и про дружбу, и про все остальное.

Вы, слышали про Дальний наш Восток?

Тот край, где крепнет русская держава.

России пробивается росток —

Казачеству амурскому на славу.

Наш край далек от суеты столиц,

Тут нет балов, не жалуют француза.

Вокруг не так уж много русских лиц —

Частенько здесь бандитствуют хунхузы.

И на Амуре, и на Уссури

Встают на стражу крепкие станицы.

Врастая корнем в твердь родной земли,

Мы закрываем русские границы.

Такая жизнь: то свадьба, то война,

Здесь заскучать получится едва ли.

Судьба всего отсыпала сполна,

Но вера и друзья всегда спасали.

— А что, душевно! Душевно вышло, ну ты даешь, Саня, — хлопнул крестный жениха по плечу, а тот получив высокую оценку заулыбался.

После совета я сходил за ранцем и встретился с Семеном в своем недостроенном курене.

На землю легла добыча из дома контрабандистов: четыре «Смит-Вессона», охотничьи ножи, подсумки, патроны, деньги и мелкое снаряжение.

— Делим по-честному, — сказал я Семену, — все сохранил.

— По два револьвера на брата. Патроны пополам и деньги тоже, — сказал я.

Револьверы были разными по состоянию. Два почти новые, два потертые, но исправные. Мы разобрали их, проверили механизмы и стволы.

Семен выбрал один с темными накладками на рукояти и второй, с длинной царапиной на раме. Я забрал оставшиеся.

Ножи подержали в руках. Рыжему приглянулся широкий охотничий клинок с костяной рукоятью. Мне достался более узкий, с потертыми деревянными накладками. Деньги тоже разделили поровну, как и патроны к револьверам, а все для Лебеля и Кропачека остались у меня.

— Ну вот, — сказал Рыжий, убирая свою долю. — Почитай снова вместе, как в Сагалло, только теперь на другом краю света.

— И, надеюсь, теперь петлей перед глазами махать никто не соберётся.

— Скучный ты стал, Андрюха, без азарту, — сказал он с улыбкой и заржал как конь.

Через два дня во двор Кравцовых пришел молодой гольд с дорожной сумой за плечами. Лицо его я прежде видел в гасяне Пассы, но имени не знал.

Он остановился у калитки и спросил:

— Андрей Громов здесь жить?

— Здоров был, я Андрей.

Гольд внимательно посмотрел на меня, словно сверял с данным ему описанием, и слегка поклонился.

— Меня Киле зовут. Пасса послал. Велел только Андрею отдать и сказать: место смотреть надо.

— Какое место?

— Старая корневая тропа. Там чужие люди ходить. Пасса сам все не понимать. Ты прийти должен.

Киле снял с плеча сумку и достал небольшой сверток. Внутри лежал свежий корень женьшеня, уложенный на влажный мох. Следом гольд выложил мешочек с золотым песком, свинцовую пломбу с плохо различимым клеймом, половинку бамбуковой счетной дощечки и обрезок плотного холста.

На холсте виднелись выцветшие черные буквы:

«Ю.-У. ИЗЫСК. ПАРТ.»

Спасибо за поддержку!

От всей души благодарим нашу читательницу Ирину Зорину, за замечательные стихи для этой главы. Послушать саундтрек, который получился из них можно здесь : https://author.today/work/623724?c=42918810&th=42918810 (в комментариях к книге Абиссинец 1889 том 4)