Двое часовых охраняли территорию возле штаба Лангенау снаружи, со стороны фасада. Ночью от Волги тянуло холодным ветром, вроде бы без порывов, но, как бесконечный выдох кого-то огромного и невидимого, ветер этот настырно забирался под шинели. Один из часовых поёжился, втянул голову в плечи.

— Чёрт возьми, — пробормотал он. — Проклятый ветер. Я уже почки застудил в этом городе. Мне снова нужно отлить, Фридрих.

— Терпи, Зигмунд, — отозвался второй. — Увидит унтер-офицер — достанется нам обоим за нарушение устава караульной службы.

— Да не могу я больше терпеть. Говорю тебе: эта проклятая земля вытянет из меня всё здоровье. Я быстро. Я сейчас…

— Осторожней, — хохотнул Фридрих. — А вдруг там сидит Призрак? Еще отстрелит тебе самое ценное!..

— Снайперы ночью не стреляют, — без улыбки возразил Зигмунд. — Да и что здесь может случиться? Здесь, при штабе, мы ещё неплохо живём, старина.

— Это еще почему?

— Ты просто не сталкивался с русскими лицом к лицу. После них тебе бы и настоящий призрак показался не таким уж страшным.

— Это ты про что вообще?

— Наш взвод входил в город вместе с танковой дивизией. В живых из всего взвода остался только я один. Поэтому меня и перевели сюда. Ты просто не представляешь, Фридрих, на что способны эти русские.

— Они обычные люди из крови и плоти, — пожал плечами Фридрих. — Просто ты слишком впечатлительный.

— Впечатлительный… — Зигмунд помолчал. — Я своими глазами видел, как русский сжёг танк без всяких гранат, собственным телом.

— Лжешь ведь… Это как?

— Он бросился на танк с бутылкой зажигательной смеси. Пуля разбила бутылку прямо у него в руке. Смесь плеснула на него самого, и он вспыхнул, как живой факел. Вот что бы ты сделал, Фридрих? Катался бы по земле или бежал к воде, верно, а? А он что сделал, знаешь? Он не остановился. Огонь так и жрал его, а он вскочил на броню и лёг на моторный отсек. Собой сжёг машину. Понимаешь? Собой.

Фридрих теперь озадаченно молчал, а его напарник продолжил.

— Они упёртые фанатики, дорогой мой. Тебе крупно повезло всю войну простоять на часах у командных пунктов. И знаешь, что я ещё думаю? Призрак — это никакой не один человек. Не может один быть настолько умелым и удачливым. Их наверняка несколько. Много Призраков… Не удивлюсь, если один из них бродит где-то здесь.

От этих слов у Фридриха неприятно похолодело за воротом. Улыбка окончательно сползла с его лица, и шутить вдруг расхотелось.

А Зигмунд тем временем отошёл в тень, сделал несколько шагов вперёд и встал так, чтобы его не было видно от штаба. Взялся за пуговицы ширинки.

И тут земля перед ним шевельнулась.

Нечто бесформенное, в лохмотьях, бесшумно поднималось из обломков — будто сама земля вставала на него. У Зигмунда от ужаса перехватило горло. Он хотел закричать и не смог: страх запер крик в груди. Секунда — и его грудь чем-то обожгло. Потом ещё. И ещё.

Уже падая, он увидел, как тускло блеснул клинок ножа, что раз за разом входил в его плоть. Кто занес его, Зигмунд не видел и не мог понять.

«О боги! Меня убила их проклятая земля», — только и успел подумать часовой перед смертью.

* * *

Я лежал и ждал наступления глубокой ночи.

Ещё днём, сразу после выстрела, забился в щель между рухнувшей стеной и фундаментом, обложил себя обломками и затянулся маскировочной накидкой с головой. После выстрела по баварцу я не стал отступать. Наоборот — продвинулся вперёд, к самому дому Лангенау. Такого решения от меня не ждал никто.

Расщелину эту я приметил заранее, ещё в ночь подготовки, — на самый крайний, на самый дерзкий случай. Случай этот как раз настал сегодня, беречь ставки было поздно, и я пошёл ва-банк. Немцы прошли мимо меня дважды. Нашли лёжку в сарае, поорали там недолго, потоптались — а потом быстроногими оленями по моей стёжке, по следам, что я загодя натоптал носками к Волге, рванули к насыпи. Ага! Ищи ветра. Раз-другой штыками поворошили солому у сарая, а до моей щели не добрались. Конечно, уверены, что я ушёл — сразу же, в тот же миг. Беглецу прятаться под самым штабным крыльцом слишком опасно, так у них выходило по логике. На то и был мой расчёт. Рискованно — до лютой дрожи, спору нет, но сработало.

Оставалось только дождаться темноты и тихо уйти.

И тут от дома отделился часовой. Подошёл вплотную и встал надо мной. В упор меня не видел: для него я был всего лишь грудой битого кирпича и мусора. Постоял, повздыхал и взялся расстёгивать штаны, собираясь оросить меня, как придорожный куст.

Ну, этого я, Призрак Сталинграда, немцу позволить не мог. Убрал его тихо, ножом.

Он грузно осел мне на руки, и я мягко уложил его в обломки, на своё место. Полежи теперь ты, постереги здешний мусор.

Кровь на обломках темнела пятнами. Я подгрёб на неё пыли и битой штукатурки, а нож вытер о полу его же шинели. Кое-как присыпал щель с трупом, до рассвета его точно не найдут. Большего мне и не требовалось.

Пора было уходить: темнота как раз уже подходящая. Пару десятков метров я прополз по-пластунски, потом поднялся и, пригибаясь, укрываясь за обломками, стал забирать всё дальше от штаба.

И тут за спиной раздался негромкий оклик второго часового со смешком:

— Хэ, Зигмунд! Во бляйбст ду? (Эй, Зигмунд! Ты где застрял?)

Оклик повис без ответа. И ещё раз, уже без всякого смешка:

— Зигмунд?..

* * *

Несмотря на глухой час, Андрюшке не спалось. Он спустился в подпол к Федотову и рассказывал — уже в десятый раз одно и то же, и с каждым разом его повествование обрастало все новыми подробностями.

— Нет, я не испугался. Ну, то есть… сердце чуть не выпрыгнуло, когда эта сволочь, стрелок ихний, мной прикрылся. Он мне ещё с вечера велел: приди, мол, с утра пораньше. Сказал: есть для тебя особое задание. Я и пришёл. А он меня хвать за шиворот — и выставил перед своей винтовкой, прямо напротив окна. Вот же гад, а?

— Тварь! — процедил Федотов, и желваки его закаменели.

— Но я картуз не снял! — горячо зашептал Андрюшка. — Я знал, точно знал: дядя Леша Сотников меня по картузу узнает, если он там. И он там был! И убил этого стрелка одним выстрелом. Прямо в глаз пробил! Там всё кровью забрызгало и… и мозгами ещё его. А я не испугался. Честно-честно…

— Не оправдывайся, — тихо сказал Федотов и положил ему руку на плечо. — Бояться на войне — дело обыкновенное. Ты ещё мальчишка.

— Нет, я взрослый!

— Взрослый, взрослый, — примирительно согласился разведчик. — Только отчего же ты мне не сказал, что баварец тебя позвал с утра? Что задание особое посулил?

— Так я ж откуда знал! Я думал, у него просто опять работа для меня нашлась. Сапоги там, ремни почистить… — Андрюшка шмыгнул носом. — А дядя Лёша меня не зацепил. Я даже не понял, как он так выстрелил. Пуля будто меня облетела. Может, дядя Лёша приучил их так летать? Тётя Марфа говорит — колдовство. Но хорошее, говорит, доброе колдовство. А я пионер! И в колдовство не верю.

— Молодец, что не веришь, — похвалил Федотов. — И тёзка мой молодец, товарищ Сотников. Выходит, снайпера, что на него охотился, он ликвидировал.

— Убил, убил! Я же сам видел!.. — Мальчишка вдруг притих и договорил уже без хвастовства, честно: — Жутко было мне там под прицелом стоять. Но нам Татьяна Германовна, учительница наша, всегда говорила: пионер смел и не боится трудностей. Вот я и не боялся. Ну… почти. Только ноги сами дрожали. Это же не считается, да?

— Не считается, — серьёзно сказал Федотов. — На войне всегда так… кто говорит, что вовсе ничего не боится, тот просто врёт.

* * *

В дом Потапова я вернулся уже под утро. Голодный, вымотанный до изнеможения, зато живой и с победой. По знакомой трубе пролез в подвал — простреленная нога на каждом изгибе подземного пути заставляла поминать нехорошими словами и Охотника, и всю его баварскую родню по материнской линии. Наконец, выбрался наверх. Гарнизон уже просыпался, но просыпался по-фронтовому, вполголоса: котелками старались не греметь, огонь под завтрак раздували бездымный, у бойниц тихо менялись посты.

Первым меня, конечно, углядел Ванька.

— Скрипач вернулся! — заорал он на весь зал, позабыв про всякую утреннюю сонность и осторожность. — Товарищи! Скрипач вернулся!

И, как водится, сгрёб меня в объятия. И тут же отстранился, сморщив нос.

— Фу-у. А чего это от тебя дохлятиной воняет?

— Долгая история, — улыбнулся я. — Потом расскажу, дай дух перевести.

— Убил? — выпалил Ванька без всяких предисловий.

— Убил.

— Ура-а! — Морячок подбросил к закопчённому своду бескозырку, которую берёг пуще глаза.

— Тихо ты, оглашенный! — шикнул Коровин. — Немца привлечешь, подумают, что в атаку пошли.

Ванька поймал бескозырку, понизил голос до заговорщического полушёпота и, приплясывая, выдал частушку:

— Ох, баварская сосиска нашу роту всё пужала! А Скрипач сыграл разочек— и сосиска дубу дала!

Баварской сосиской он уже успел окрестить немецкого снайпера, и теперь частушка пошла гулять по залу под общие смешки.

Народ обступил меня со всех сторон. Кузьма Бабаев облапил по-медвежьи, приподнял и поставил на место.

— Целый? — пробасил он,

— Почти… На ноге только царапина.

— Явился, пропащая душа, — заворчал старшина Коровин, а у самого глаза так и лучились. — Ходют по ночам невесть где, а старшина тута за них перед начальством отвечай. Садись, давай. Каша с ночи томлёная, я её, дурень старый, никому не дал — вот как есть чуял, что придёшь.

И сунул мне в руки полный котелок, горячий, обжигающий ладони. Дороже ордена был теперь тот котелок.

А потом сквозь толпу тихо прошла Таня. Ничего не сказала, только протянула кружку горячего морковного чая.

— Лёша… ты как? — выговорила она одними губами.

Пальцы её не выпустили кружку, задержались, будто невзначай, на моих на секунду дольше нужного. Я хотел сказать ей что-нибудь. Но при всех не нашёл слов. Только кивнул.

— Нога? — спросила она совсем тихо, одними глазами показав вниз.

— Ерунда.

— Врёшь, — сказала она так же тихо. — Зайдёшь потом. Перевяжу.

И отошла раньше, чем кто-нибудь успел что-то приметить.

Ванька тем временем протолкался ближе, наклонился к самому уху и спросил уже тихо, без балагана, серьёзно, как тогда, перед выходом:

— Ну что… сработал бабкин заговор? Сработал!.. Да можешь не отвечать, Скрипач. Сам вижу.

И столько в его голосе было гордости, будто это он сам несколько ночей по немецким тылам ползал. Я вспомнил, как лежал под накидкой у самого вражьего штаба и как от одной мысли о серьёзном лице Морячка делалось теплее, и сейчас с ним спорить не стал. Работает заговор. По-своему, но работает.

И тут от дальнего пролома послышалось знакомое и негромкое:

— Алексей. Ты здесь…

Я обернулся. У стены, опустив с плеча свою винтовку, стоял Саян. Уставший от бессонной ночи, в грязи по самые брови. Оказалось, что он тоже ходил за линию, только не за Охотником, а искать меня.

— Прошел Саян мимо, хорошо прячешься.

— Разминулись, выходит, — сказал я, шагнув к нему, и мы пожали руки.

— След твой нашёл. Тебя — нет. — Саян неторопливо набил трубку и добавил с глубочайшим уважением, на какое только способен охотник: — Ты хорошо ходишь, Алексей.

— Учителя хорошие.

— Большой зверь взят?

— Взят.

Саян пыхнул трубкой и высказал наболевшее:

— Один ходил. Больше так не делай.

Каша была съедена, чай выпит, а история моя рассказана — покуда коротко, без подробностей, подробности я приберёг на вечер. Оставалось главное, доложить командиру. Он был на втором этаже, проверял посты.

Я разыскал Прохорова, одёрнул ватник и вскинул ладонь к пилотке:

— Товарищ старший лейтенант! Ваше задание выполнено. Немецкий снайпер, прозванный Баварским охотником, мной ликвидирован.

Прохоров выслушал серьёзно, а потом, как всегда в своем репертуаре, пробубнил, будто не доверял мне, хотя вопрос и был по существу:

— Кто может подтвердить?

— Разведчик Федотов, он сейчас находится за линией, в доме. Как поправится и сможет вернуться — предоставит сведения. Непосредственно при гибели баварца был Андрюшка, тамошний пацанёнок. — Я помолчал и добавил: — Баварец перед смертью прикрылся им. Выставил мальца в оконный проём. Живым щитом.

— Живым щитом? — Прохоров медленно поднял на меня глаза. — Ребёнка?

— Ребёнка.

Прохоров медленно сжал челюсти.

— Вот, значит, как они воюют, — проговорил он тихо. — Ясно. Дальше.

— От себя добавлю: я лично видел, как тело выносили из штаба группы Лангенау. На носилках. И на груди у него лежала снайперская винтовка.

— Сам видел? — Прохоров аж вытянул шею. — Погоди. Ты же снайпер. И ты… сделал выстрел — и не ушёл?

— Остался рядом, чтобы рассмотреть.

— Шутки шутишь, Сотников?

— Нет, товарищ старший лейтенант, не шутка. После выстрела я укрылся под самым их носом. Там меня искать никому и в голову не пришло. Искали дальше. Много дальше.

Прохоров помолчал, покачал головой.

— Что ж, — проговорил он, наконец. — От лица командования и от себя лично — благодарю за службу.

И в голосе его на этот раз не было ни сарказма, ни подковырки. Ничего, кроме простого командирского уважения.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я.

И фразу эту мне было произносить вдвойне приятно. Всё-таки я человек, который в этом Союзе родился — пусть и много позже нынешнего дня. Родился, вырос, а потом по какой-то неведомой причине вернулся сюда, к этим людям.

* * *

Германия, к западу от Берлина

Над Дёберицким полигоном с рассвета висела октябрьская морось. Она оседала на вереске, на хвое, и песок темнел, наливаясь холодом. Хорошая погода. Для стрелка плохой погоды вообще не должно быть. А хорошей оберст-лейтенант Рейнгардт считал ту погоду, при которой курсанты начинали жалеть себя.

Три десятка человек лежали в редком сосняке уже четвёртый час.

Лежали так, что случайный турист прошёл бы опушку насквозь и поклялся бы, что она пуста. Но Рейнгардт, конечно, случайным человеком не был. Он медленно шагал между невидимыми телами, заложив за спину руку с изящной тростью. Позади неслышно ступал фельдфебель Хаас с журналом под мышкой и шестом на плече.

У колючего куста Рейнгардт остановился. Присел на корточки. В десяти шагах, в жухлой траве, коротко блеснуло стекло.

— Мозер, — негромко сказал он, и трава виновато шевельнулась. — Ваша оптика напоминает гелиограф. Русский наблюдатель уже передал бы вашу позицию в штаб полка, и через три минуты сюда легла бы мина. Вы убиты. Свободны.

Из травы поднялся молодой раскрасневшийся ефрейтор со снайперским карабином, лицо его всё исказилось от обиды. Стрелял Хайнц Мозер лучше всех на курсах. Лежать он тоже умел. Он ещё только не понимал, что стрельба в этом ремесле — часть дела.

Рейнгардт двинулся дальше. У поваленной сосны ткнул тростью в кучу хвороста. Хворост охнул человеческим голосом.

— Мертвецы не вскрикивают, Штольц. Вы убиты собственным криком. В казарму.

Ещё через двадцать шагов он остановился, но даже не стал нагибаться или предпринимать ещё хоть каких-либо действий.

— Беккер. Над вашим укрытием четвёртый час стоит пар. На холоде дыхание видно издалека. Дышите в рукав, в землю — куда угодно, только вниз. Убиты.

Он дошёл до края опушки и остановился там, где, по его собственной схеме, должен был лежать очередной курсант снайперских курсов обер-ефрейтор Кесслер. Постоял. Посмотрел. Вереск, песок, рыжая хвоя. Пусто.

— Хаас, посмотрите там. Он здесь?

— Здесь, господин оберст-лейтенант, — фельдфебель сверился с журналом. — Третий час как здесь.

— Отметьте: зачёт.

Вереск не шевельнулся и после этих слов. Кесслер умел ждать команды.

Возвращаясь, Рейнгардт едва не наступил на последнего. Разглядел уже с полушага: под слоем дёрна и хвои лежал курсант.

— Ростовцев, — обратился оберст-лейтенант. — Кто вас научил так закапываться?

— Отец, господин оберст-лейтенант, — глухо, в землю, ответил дёрн со старательным твёрдым выговором. — Сперва под Новочеркасском. Потом под Берлином.

— Передайте отцу, что он хороший инструктор. Зачёт.

Немецкий у Ростовцева был чистый, берлинский. Только твёрдое, на русский лад, «эр» выдавало породу: сын донского есаула — белогвардейского эмигранта, личный ученик Рейнгардта ещё с берлинской стрелковой секции. Единственный на курсах, кому тот разрешал читать русские наставления по снайперскому делу без перевода.

Наконец, Генрих Рейнгардт вышел на середину опушки и поднял трость.

— Курс! Встать!

Опушка ожила. Из вереска, из хвороста, из-под дёрна поднимались люди — серые, мокрые, с отекшими лицами. Кое-кто даже не сразу устоял на онемевших ногах.

— Четыре часа неподвижности, — сказал Рейнгардт, не повышая голоса, но его при этом слышал каждый. — Вы полагаете, это подвиг? Русский стрелок лежит сутки. Сутки, господа. Без еды, на холоде. А потом делает один выстрел и исчезает. Уходит. — Он прошёлся вдоль строя. — Эти курсы я организовал своими усилиями, убедил командование, и закрыть их мне будет так же просто, как открыть. Здесь не готовят охотников. Охотник ищет добычу и тешит азарт. Снайпер же выполняет работу. Кто ищет здесь азарта — рапорт на стол, пехота примет вас обратно с распростёртыми объятиями. Разбор в семнадцать ноль-ноль. Разойдись.

Строй рассыпался. И только теперь Рейнгардт позволил себе перевести взгляд на человека, который уже несколько минут стоял под соснами и наблюдал за «экзекуцией». Это был комендант Дёберицкого полигона оберст Марквардт.

— Знаете, Рейнгардт, — сказал Марквардт вместо приветствия, — глядя на вас, я иногда радуюсь, что не попал к вам курсантом. Вы обращаетесь с ними хуже, чем с пленными.

— С пленными я вежлив, господин оберст. Пленные уже никого не убьют.

— И всё-таки вы их излишне загоняете.

Кожаная перчатка на его руке скрипнула — Марквардт предпринял попытку показать, как крепко держит своих курсантов оберст-лейтенант. Сам Рейнгардт перчаток не носил, даже когда выпадал снег.

— Я делаю из них настоящих воинов, — не согласился Рейнгардт. — Потому что больше некому. Разрешите напомнить: мы воюем с СССР уже второй год, а развёрнутой системы снайперской подготовки, сопоставимой с советской, у вермахта нет. Есть отдельные курсы, отдельные инструкторы, отдельные упрямцы вроде меня. Это все заплатки в системе, — голос наставника был твёрд, но лицо чуть исказилось от досады. — Русские поставили это дело на поток еще задолго до войны: у них стрелковые значки носят мальчишки. Они начали раньше нас. Я добиваюсь открытия полноценных снайперских школ второй год. Пока Берлин размышляет, я делаю их работу здесь. Жёстко? Мягко можно учить танцам, господин оберст. Войне учат только так.

Марквардт покивал — спорить он, судя по всему, и не собирался. Потом сунул руку в карман шинели и достал сложенный бланк.

— Вам телефонограмма, Рейнгардт. Прошла через штаб округа. С нашего Восточного фронта, из Сталинграда, от полковника Лангенау. И не взыщите — я её, конечно, прочёл, такие уж порядки.

Рейнгардт развернул бланк. Телефонограмма была составлена по всей форме, но сквозь казённые обороты он будто бы слышал голос старого товарища: «Прошу ходатайствовать о временном прикомандировании… с группой лучших воспитанников… в полосе группы действует русский сверхметкий стрелок, именуемый Призраком Сталинграда… наш лучший стрелок убит…»

На словах «наш лучший стрелок убит» пальцы Рейнгардта сжали бланк.

Краус. Конечно, речь о нём. Больше там стрелков, о которых стоило бы сообщать телефонограммой сюда, просто не было. Баварец. Лучшего снайпера Рейнгардт за двадцать лет стрельбищ не встречал. Его находка. Его рекомендация. «Вот и цена одиночке, — подумал Рейнгардт. — Даже из лучших».

— Насколько я понимаю, ваш друг просит невозможного, — сказал Марквардт. — И сразу говорю, Рейнгардт: я вас не отпущу. Курсы без вас перестанут быть эффективными, вы здесь незаменимы, а Сталинград… в Сталинграде и без вас хватает стрелков.

— Нет, господин оберст. С вашего разрешения, я поеду туда.

Марквардт поднял бровь. Подчинённые редко говорили ему «нет», и уж тем более таким ровным голосом. Таким — никогда.

— Вот как. И на каком же основании?

— На двух основаниях, — Рейнгардт аккуратно сложил бланк. — Первое: это мой шанс доказать правоту. Если мои воспитанники уберут лучшего русского снайпера Сталинграда, командованию придётся признать очевидное — и школы развернут везде. Полноценные, для всего вермахта. Скажу так: теперь один Сталинград сделает больше двух лет моих рапортов.

— А второе?

— А второе — личное. — Рейнгардт посмотрел мимо оберста, туда, где курсанты строем уходили к казармам. — Я в долгу перед старым другом оберстом Лангенау. И в долгу за Крауса: баварца в Сталинград рекомендовал я.

Марквардт помолчал, разглядывая собеседника, потом махнул рукой. Означал этот жест скорее усталость от спора, чем согласие. Стрелковые курсы комендант, признаться, всегда считал баловством: воину вермахта, полагал он, пристало шагать по России победным маршем, а ползание на брюхе Марквардт оставлял егерям и русским. Так он полагал в сорок первом. Так, по привычке, полагал и теперь.

— И кого же вы возьмёте? — спросил комендант.

— Четверых, — Рейнгардт загнул палец. — Первым — Кесслера. Он у меня самый терпеливый, а в этом ремесле терпение важнее меткости. Вторым — Мозера.

— Мозера? — поднял бровь Марквардт. — Это которого вы десять минут назад «похоронили» на опушке?

— Его самого. На моей опушке, в учебной лёжке, он погиб, а в Сталинграде, надеюсь, выживет: урок про блеск собственного прицела он теперь запомнит на всю жизнь. А стреляет Мозер лучше всех на курсе. Третьим — Ростовцева. У него русские корни, он ненавидит большевиков и отлично стреляет. И четвёртым — фельдфебеля Хааса.

Марквардт вскинул бровь, и Рейнгардт кивнул. Слов ему не требовалось.

— Да, стрелок из него так себе, но он лучший наблюдатель. Хаас будет смотреть за ними. — Рейнгардт помолчал. — И за мной.

— Итого пятеро, считая вас, — хмыкнул оберст. — Не многовато ли на одного Призрака? Или вы думаете, он бессмертный?

Мягкую пелену дождя почти совсем не было видно, но и ветер сегодня не поднимался, и вода ложилась на камни, траву и людей, сразу впитываясь, будто стремясь быть поглощённой — шарфом, толстой материей шинели, листком казенной бумаги, черно-рыжей землей.

— В самый раз, господин оберст. — Рейнгардт убрал чуть влажный бланк за обшлаг и коротко, без улыбки, договорил: — Вот и проверим, так ли призраки бессмертны.