Однажды до нас дошли слухи, что Гута Степанская, центр самообороны, схожий по своей организационной структуре с Пшебраже, была разгромлена бандами УПА, а население рассеялось по лесам.
Необходимо было как можно скорее проверить эти сведения. Поэтому я отправил патруль из трёх человек, который должен был добраться до Гуты по боковым дорогам и собрать точные данные о судьбе оплота. Задача была сложной, патрулю предстояло пройти около семидесяти километров, а вокруг было полно уповцев.
Через четыре дня блужданий по бездорожью и лесам патруль вернулся в Пшебраже, полностью подтвердив слухи о рассеянии жителей Гуты Степанской.
Наши люди не встретили ни одной живой души в этом до недавнего времени кипевшем жизнью центре сопротивления. Дома были полностью сожжены, десятки не похороненных, разлагающихся тел валялись среди построек, на полях и на опушке леса.
Трагедия Гуты Степанской стала для меня тяжёлым ударом. Я решил скрыть этот факт от населения Пшебраже. Я не хотел, чтобы в лагере вспыхнула паника.
Для меня лично и для всего командования Пшебраже наступали теперь самые тяжёлые дни. Мы не сомневались, что после ликвидации Гуты настала очередь Пшебраже. Только мы ещё стояли на пути к полной ликвидации польских центров самообороны в волынских сёлах.
Я вызвал к себе Дрзевецкого и поручил ему немного разведать намерения противника. Зная его склонность к браваде, я предупредил его перед прощанием, чтобы он не рисковал слишком сильно.
«Не беспокойся обо мне, Генрик», — успокоил он меня. — «Я их так обману, что Заглоба215 рядом со мной просто фраер!»
Через три дня после отъезда Дрзевецкого я как раз возвращался верхом с обхода позиций наших рот, когда заметил во дворе у моего отца толпу людей.
«Что-то случилось», — подумал я с тревогой и пришпорил коня. Когда я подъехал ближе, то увидел, что там проходит митинг. Я отдал коня связному и вошёл в толпу людей. Посреди двора стояла повозка, которая служила импровизированной трибуной. На неё только что поднялся новый оратор, один из фермеров. Затем из нескольких следующих выступлений я узнал, в чём дело. Оказалось, что весть о разгроме Гуты Степанской дошла до Пшебраже и молниеносно разнеслась по лагерю.
Среди населения воцарился ужас; если Гута пала, та же участь ждет Пшебраже.
Я выделил два основных момента, повторяющихся в каждом выступлении: призыв к немедленному бегству из Пшебраже и упрёки в адрес командования за то, что оно скрыло от людей известие о падении Гуты.
«Надо запрягать лошадей», — гремел следующий оратор, — «и бежать в лес! Лучше сразу записаться на работы в Германию. Если бы в Гуте Степанской поняли это раньше, не было бы столько жертв. Ведь в случае нападения мы не выдержим даже часа осады.»
«Плохо дело», — подумал я.
Начиналось то, чего я больше всего боялся. Я понимал, что нужно как можно скорее взять ситуацию под контроль. Я попросил слова.
Только теперь заметили моё присутствие.
Наступила тишина. Забираясь на повозку, я ещё не знал, как успокоить людей, какими обещаниями и аргументами убедить их разойтись по домам.
«Уже несколько дней назад», — начал я, — «до нас дошли известия о судьбе самообороны в Гуте Степанской. Однако мы не были уверены, правдивы ли эти известия. Теперь, когда вернулся отряд, отправленный для расследования этого дела, мы уже с полной уверенностью знаем, что Гута действительно разгромлена... Слушая ваши выступления, я заметил, что среди вас есть такие, кто из страха хочет уехать на работу в Германию. Наша самооборона носит добровольный характер: кто хочет, может уехать в любой момент. Никого мы силой не удерживаем. Однако я должен объяснить вам два факта. Во-первых, если кто-то покинет лагерь, он не уйдёт даже на километр. Леса сейчас кишат бандами, готовящимися к нападению на Пшебраже. Покинув заграждения, вы только облегчите им задачу. Они поблагодарят вас так, как только они умеют благодарить! Во-вторых, наши солдаты будут сражаться до последнего патрона и не отступят, потому что отступать просто некуда. Уверяю вас, и обещаю, что банды сломают зубы о нашу самооборону. Не собираюсь скрывать, что в любой день мы ожидаем нападения на Пшебраже. Мы пока не знаем, что стало причиной падения Гуты, но что касается Пшебраже, могу вас ещё раз заверить, что ни один уповец не пройдёт через наши заграждения. Если, несмотря ни на что, среди вас есть люди, которые хотят покинуть лагерь, пусть едут! Мы проводим их до Киверцов, но сильной защиты не обещаю, потому что здесь, на месте, нужна каждая винтовка. Кто хочет бежать из Пшебраже», — крикнул я в заключение, — «пусть поднимет руку!»
Я огляделся. Люди стояли молча. Возможно, мне удалось убедить их своими аргументами, а может, им просто было стыдно за своё поведение.
Теперь заговорил Малиновский. Его седая борода, характерная для патриархальных особ, придавала ему солидный вид. Он оглядел толпу спокойным, но укоризненным взглядом, уверенный в авторитете, обусловленном его возрастом и жизненным опытом. Коротко говоря, он признал мою точку зрения и упрекнул тех, кто, по его словам, хотел сдаться бульбовцам без боя. Удар был точным, толпа зашевелилась, получив удар по больному месту. Желающих покинуть Пшебраже уже не осталось. Люди медленно расходились, оживлённо обсуждая случившееся.
Только оставшись один во дворе, я почувствовал глубокую усталость. Это овладение паникой стало одной из моих главных, возможно, даже величайших побед в истории защиты Пшебраже. Я задавался вопросом, откуда у меня взялось столько уверенности в себе, столько внутренней убеждённости, чтобы пообещать этим людям полную безопасность, успокоить их страхи. Я пытался понять, сколько в этом было пустой демагогией, сколько отчаянием, и сколько правдой, основанной на реальной возможности выживания.
Нет, я на самом деле не верил, что мы сможем выжить, противостоять многотысячной армии бандеровцев. Но что я мог сказать этим людям, ожидающим утешения и желающим хотя бы проблеска уверенности в том, что они выживут?
Уже на следующий день мы узнали о трагической судьбе Гуты Степанской.
Тадеуш Коксанович, молодой парень из отряда Медведева, за ночь преодолел 20 километров, разделяющих Сильное и Пшебраже. От него мы узнали, что на дороге Германовка216 — Волка217 нас ждёт группа советских партизан вместе с несколькими десятками беженцев из Гуты Степанской. Партизаны просили прислать несколько повозок за выжившими.
Я поручил Каролю Синицкому и Владиславу Горалю заняться организацией подвод. К вечеру Пшебраже уже принимало у себя первых свидетелей боёв за Гуту.
Через три дня появились следующие. Патрули четвёртой роты задержали двух мальчиков, которые бродили вблизи заграждений, не желая сказать, откуда они прибыли и что делают в окрестностях Пшебраже. Я поехал на место. Мальчики были истощены и ослаблены. Кто-то из партизан обыскал их карманы. Результат был весьма красноречив. У них нашли остатки дикого щавеля и ягод. Только после долгих уговоров мальчики решились признаться, что они беглецы из окрестностей Гуты. Когда Гута опустела, кто-то из них вспомнил, что где-то на западе расположено Пшебраже, имеющее сильную самооборону. Они шли несколько дней, избегая встреч с людьми. Приближаясь к какой-нибудь деревне или одинокой хижине, они сначала прислушивались, на каком языке разговаривают её обитатели. Так они добрались до опустевшей Зофиёвки. До Пшебраже оставалось всего десять километров. Это расстояние они преодолели за ночной марш.
С тех пор не было дня, чтобы в Пшебраже не прибывали всё более многочисленные толпы беженцев. Вот однажды утром ко мне прибежал взволнованный гонец с известием, что к Пшебраже приближается какая-то банда, насчитывающая несколько десятков человек.
Я немедленно приказал сообщить об этом командиру четвёртой роты. Через мгновение я уже мчался галопом к Юзефине, откуда мы ожидали прибытия банды.
Выехав из леса, я с удовлетворением констатировал, что четвёртая рота уже находится в полной боевой готовности. Несколько разведчиков выдвинулись вперёд на разведку.
Я поехал за ними. Скрывшись за небольшим возвышением, мы наблюдали за поведением банды.
«Мне кажется, это не бульбовцы», — прошептал один из ребят. — «Они бы не шли так несмело.»
Тем временем ко мне подошло ещё несколько разведчиков четвёртой роты. Одному из них я приказал сообщить Тадеку Войницкому, чтобы он двинулся вместе с ротой за нами, а сам я двинулся с группой разведчиков к скоплению приближающихся людей.
Пройдя несколько сотен метров, мы остановились. Отсюда уже можно было точно различить отдельных людей. Их одежда была в лохмотьях. Они выглядели крайне измождёнными. Вскоре и они нас заметили. Они остановились, с тревогой глядя в нашу сторону. Только теперь я догадался, что это, наверное, какие-то потерпевшие беду, спешащие в Пшебраже. Мы двинулись вперёд. Те стояли в молчании. Не зная, кто перед ними, они сбились в тесную группу.
«Не бойтесь», — крикнул я, — «мы из Пшебраже!»
В толпе людей поднялось волнение. Они по-прежнему наблюдали за нами с подозрением.
«Откуда вы идёте?» — спросил я.
«Из Гуты Степанской», — наконец ответил кто-то из середины толпы.
Я спрыгнул с лошади и подошёл к людям.
«Я комендант самообороны Пшебраже, а это наши солдаты. Можете быть спокойны. Вы уже на нашей территории, и вам ничего не угрожает.»
В группе потерпевших воцарилась неописуемая радость. У всех на глазах стояли слёзы. Огромное напряжение, вызванное тяготами путешествия, сменилось волной радостного облегчения. Потекли слова драматического рассказа.
«Мы сбежали из Гуты», — начал какой-то мужчина. — «Уже несколько дней мы пробираемся в Пшебраже. Мы питались только ягодами. Ни разу не разжигали костра, потому что боялись, что бандиты нас выследят. Мы очень голодны. Одну женщину мы почти несём на руках, потому что она ждёт ребенка.» — Он указал на молодую женщину, лежащую на траве. Она с трудом дышала. В её глазах читались страх и невыразимые страдания.
«Скорее приведите сюда повозки!» — крикнул я ребятам. — «И приготовьте еду для нескольких десятков человек!» — добавил я громче, потому что связной уже мчался в лагерь со скоростью ветра.
Через час приехало несколько повозок. На одну из них мы уложили беременную женщину. Остальные разместились на остальных повозках.
Я сел на лошадь и быстро поехал в лагерь, чтобы проследить за подготовкой к приёму выживших.
Все жители Пшебраже вышли на улицы, чтобы встретить жителей Гуты-Степанской. Каждый хотел посмотреть на них, поговорить с ними и одновременно чем-нибудь помочь. Одни приносили продукты, другие готовили помещения в домах и бараках.
Через мгновение во двор моего соседа въехала повозка, везущая беременную женщину. Однако ещё не успели спустить её с повозки, как мы услышали громкий плач — именно в этот момент община Пшебраже пополнилась ещё одним жителем.
Когда, наконец, новоприбывших накормили и разместили в жилых помещениях, мы услышали подробные рассказы очевидцев трагедии в Гуте Степанской.
Бой за Гуту был ожесточённым. Он начался вечером 16 июля 1943 года и продолжался без перерыва до 18 июля. Первые выстрелы прозвучали в Вырке218, деревне, входившей в систему обороны Гуты Степанской.
Бульбовцы атаковали превосходящими силами. Отряд, защищавшийся под командованием капитана «Бомбы» — Коханского219, оказался бы в полной ловушке, если бы не пришла помощь из Седлиска220 и Вильче221, которую привели командиры местных постов — Виатр222 и Крупа223.
Оба объединённых отряда прикрывали отход населения из сёл Вырка, Вильче и Седлиска. Отступали в Гуту Степанскую. Здесь должна была развернуться главная битва.
В первый день уповцы затягивали вокруг Гуты петлю окружения и непрерывно атаковали всю линию обороны. Атаки не прекращались даже ночью. Время от времени группы бульбовцев численностью в несколько сотен человек шли в штурм, но сильный огонь защитников, ведомый из укрытий и стрелковых окопов, заставлял их отступать на прежние позиции. Каждая из этих атак отбивалась с огромным трудом.
Правда, в лагере насчитывалось более пятнадцати тысяч человек, но винтовок было всего шестьдесят. Это количество дополняли лишь несколько пулемётов, взятых с сбитых самолётов.
На второй день бои усилились: атаки повторялись волнами, в них участвовало всё больше повстанцев. Раненых и убитых становилось всё больше. Боеприпасов оставалось всё меньше.
Ещё за несколько недель до этого командование обороны Гуты (Юзеф Савицкий224, Владислав Курковский225 и другие), обязало несколько сотен молодых, сильных мужчин запастись палками и шестами с острыми наконечниками. Они должны были стать последним барьером для бульбовцев в случае прорыва огневого заграждения. Эти «косоносцы» оказались полезными во многих очень критических моментах. Уже сама их численность угнетала повстанцев: с большого расстояния они не могли отличить палку от винтовки, и только когда дело доходило до рукопашной, они убедились, не без собственных потерь, в своей ошибке.
Вечером второго дня боя у защитников уже не осталось надежды на спасение. Для всех было очевидно, что третий день боя принесёт падение Гуты Степанской. В этой ситуации командование провело драматическое совещание. Шанс на спасение населения давал только прорыв под покровом ночи через кольцо окружения. Было решено, что лагерь выступит утром, как только начнёт опускаться туман. Ночь и туман были теперь единственной защитой выживших.
В течение ночи всё было подготовлено к отправлению. Раненых погрузили на повозки. Среди них были: командир отряда из села Вильче, Алоизий Крупа и Коханский («Бомба»).
Утром, ещё в полной темноте, уповцы начали перестрелку в том месте, где должен был произойти прорыв осады. Самооборона бросила туда все свои силы. Уповцев раздвинули в стороны. В образовавшийся таким образом коридор устремилась огромная волна повозок и людей.
Прошло несколько десятков минут, прежде чем уповцы прорвали оборонительные линии на всех участках и, убедившись, что Гута опустела, бросились в нужном направлении — в погоню за бежавшими.
Поляки предвидели это. Задний арьергард колонны составляли почти все солдаты обороны Гуты. Атака в тумане, во время быстрой езды, не могла принести больших потерь. Всего лишь несколько раз по бокам огромной колонны раздались выстрелы, где-то затрещал пулемёт, но все пули летели высоко, не причиняя никому вреда.
Маршрут эвакуации пролегал через Переспу и Галы226. Вокруг дороги лежало множество трупов. Жители Гуты узнавали их. Это были тела тех, кто несколько дней назад на свой страх и риск предпринял побег из Гуты. Банды, как раз собиравшиеся к атаке на Гуту, полностью разгромили убегавшую группу, оставив на пути тела нескольких сотен убитых. Оказалось, что даже во время главного штурма Гуты поляки не понесли таких потерь, как эта группа беззащитного населения, пробивавшаяся в сторону города Сарны227. Вид лежащих тел усиливал у случайных свидетелей представление о масштабах поражения всего отряда, поэтому неудивительно, что в Пшебраже дошли вести о полном разгроме Гуты и убийстве нескольких тысяч человек.
После пересечения Переспы и Галы основная колонна столкнулась с беженцами из других, более мелких групп и отдельных деревень в Выдымере228, недалеко от Антоновки229. Было решено создать там временный оборонительный лагерь. Этот лагерь вскоре был расформирован, так как население начало расселяться по более крупным городам. Большинство беженцев нашли убежище в Ковеле230 и Сарнах. К сожалению, на этом их скитания не закончились. Немцы начали массовую депортацию всех скитальцев и бездомных в Германию на принудительные работы. Большинство трудоспособных отправились вглубь Рейха. «Бомба» некоторое время оставался в опустевшем лагере, но в конце концов добрался до Мочуланки231 и Старой Гуты232, где начал организовывать партизанский отряд, который к концу 1943 года стал одним из крупнейших на Волыни.
Следует добавить, что у Гуты Степанской до самого последнего момента не было официального командования. Только во время боёв за деревню Коханский, «Бомба», взял на себя инициативу по организации обороны, но он уже не мог контролировать ситуацию. Поэтому он принял решение эвакуировать население в города. Эвакуация прошла успешно. Сообщения о масштабах катастрофы, доставленные нашими разведчиками, а позже и беженцами, были сильно преувеличены. Трагически закончился, при нескольких сотнях погибших, только побег пяти тысяч человек, начатый за несколько дней до эвакуации всего лагеря.
Выжившие, добравшиеся до Пшебраже, принадлежали к той же группе, которая за несколько дней до нападения решила бежать самостоятельно. Блуждая по лесам, эти люди искали проход в кольце банд, окружавших Пшебраже. Наконец, спустя несколько дней, они наткнулись на нас...
Тревожные сообщения в Пшебраже поступали каждый час. Мы могли видеть передвижения противника на протяжении нескольких километров, и цель их манёвров была нам совершенно ясна.
Дрзевецкий принес самые тревожные новости. Выдавая себя за члена УПА, он несколько дней изучал самое сердце «автократической» Украины в Волыни и «штаб-квартиру» бандитов УПА в Колках. Он наблюдал усиление передвижения боевиков УПА. Целые отряды съезжались в город, а затем отправлялись в неизвестном направлении. Не было никаких сомнений в том, что все эти перегруппировки проводились с целью нападения на Пшебраже.
Усвоив горький опыт, мы не стали недооценивать врага. У него было преувеличенное представление о нашей силе. Мы сами позаботились об этом, отправляя в районы, оккупированные националистами, подразделения, вооружённые до зубов автоматическим оружием, — чтобы продемонстрировать свою мощь. Это внушило врагу должное уважение и удержало его от мелких, тревожных действий. В момент атаки всё это могло обернуться против нас. Чтобы обеспечить свой успех, фашисты, готовясь к общему наступлению, собрали силы, значительно превосходящие наши по численности и вооружению.
В итоге мы пришли к выводу, что полностью готовы к обороне. Были устранены даже самые мелкие неполадки, построены новые огневые позиции, бункеры и соединительные траншеи. Там, где мы ожидали наибольшей интенсивности атак, в районе третьей роты, обороняющей Загайник, мы решили в критический момент выдвинуть вперёд все резервные силы.
В те дни я был на ногах 24 часа в сутки. Измученный недосыпанием и сильной усталостью, я засыпал прямо на лошади. 30 августа я вернулся домой около 02:00 ночи. Как обычно, я обнаружил в штабе четырёх офицеров связи. Они тоже устали от постоянного дежурства и всех приготовлений. Они то дремали в самых неожиданных позах, то снова вставали.
Моё появление тут же разбудило их. Парни занялись лошадью, а я плюхнулся на старый, изношенный диван. Больше всего на свете мне хотелось поспать хотя бы пару часов.
Спать мне довелось недолго. Меня разбудил пушечный выстрел. Я вскочил с дивана и в дверном проёме столкнулся с посыльным, который уже спешил меня разбудить. Мы вместе выбежали за дверь. Через мгновение раздались ещё выстрелы. Все они были далеко. Через секунду воцарилась тишина. Мы постояли на улице ещё несколько минут, затем я вернулся в свою комнату и снова растянулся на диване. Но прежде, чем я успел закрыть глаза, воздух сотряс ещё один пушечный выстрел, на этот раз гораздо ближе. Через секунду раздался мощный грохот разрывающегося снаряда. Ещё несколько выстрелов прозвучали быстро один за другим. Каждый раз снаряды взрывались где-то глубоко внутри лагеря.
Я выбежал во двор. Парни уже седлали мою лошадь.
«Внимание! Все на боевые позиции!»
Мой приказ был, по сути, всего лишь формальностью. Командирам и солдатам пришлось бы быть глухими, чтобы не услышать артиллерийский обстрел. Я знал, что в тот момент приказы отдавались со всех четырёх сторон нашего лагеря, и шла подготовка к бою.
Гражданское население тоже не спало. На улице начинало сереть. В сгущающейся темноте я видел силуэты людей, выбегающих из своих домов и казарм, а также громкие разговоры и крики. Однако признаков паники я не заметил. Я вздохнул с облегчением: пусть так будет всегда!
Бандиты начали атаку в секторе второй роты. Именно там были произведены первые артиллерийские выстрелы. Их было всего около дюжины. Видимо, у бульбовцев больше не было боеприпасов. Кроме того, они, вероятно, больше рассчитывали на психологический эффект, чем на эффективность этих десятка снарядов. В любом случае, тревога была достаточно громкой. Они разбудили нас немедленно.
После короткого артиллерийского обстрела воцарилась тревожная тишина. Я подозревал, что банды готовятся к нападению.
Я галопом поскакал к компании Марцела Житкевича. Утренний туман, низко висевший над землёй, предвещал ясный день.
Я выехал на дорогу. Марцел нервно расхаживал по дороге, высматривая врага. Вокруг простирались луга и поля, а вдали виднелся лес. О внезапности и речи быть не могло; враг будет виден сразу после выхода из леса. Подразделение Марцела занимало позицию между дорогой и насыпью узкоколейной железной дороги. Это была вполне обороняемая позиция.
«Как дела, Марцел?» — спросил я.
«Сейчас тихо. Как вы знаете, по нам стреляли из пушек. Они в лесу, но стрелки у них плохие. Все снаряды пролетели. Только один попал в дом Корженёвского и взорвался, но дом не загорелся. Жертв не было.»
«Они ещё не появились?»
«Нет, я не знаю, чего они ждут. Это должна была быть артиллерийская подготовка...»
Вокруг царила напряжённая тишина, полная нетерпения. Парни время от времени с любопытством высовывали головы из-за насыпи. Ожидание усиливало их страхи и порождало сомнения.
«Давайте уже начинать, я больше не могу это терпеть!» — разозлился Марцел.
Я поднёс бинокль к глазам и посмотрел. Они приближались! Уповцы вышли из леса и образовали широкую, плотную линию на лугу.
«Они идут!» — громко объявил я, стараясь говорить естественно. — «Пусть подойдут прямо к ограде, а потом стреляйте!»
Я взглянул на парней, лежащих ближе всего ко мне. Их лица были серьёзными, сосредоточенными. Каждый из них пристально смотрел на линию серых точек, которые с каждой минутой становились всё больше.
«Не забудьте гранаты, парни! Марцел, я на тебя рассчитываю!» — крикнул я Житкевичу. Так, в этом участке ситуация «прояснилась». Мне нужно было посмотреть, что происходит в других участках обороны. Когда я уходил, парни поднимали наши две пушки. Вскоре я услышал звуки артиллерийских выстрелов. Среди пушечных взрывов раздавался яростный огонь из лёгких и тяжёлых пулемётных оружий. Бой разгорелся.
Я направлялся в штаб, где меня ждали все мои коллеги из командования обороны. После короткого совещания мы решили провести разведку численности отрядов в отдельных секторах и оценить возможные намерения противника. Нас озадачило то, что везде, кроме сектора, занимаемого второй ротой, было спокойно. Следовательно, атака могла быть направлена на отвлечение нашего внимания от других, более уязвимых позиций.
К 10 утра, благодаря слаженной работе наших разведчиков, у меня сложилось более или менее точное представление о ситуации. Мы были окружены с трёх сторон: с запада, севера и востока.
Восточную окраину лагеря от Язвины233 до Загайника обороняла четвёртая рота Тадеуша Войницкого.
Третья рота под командованием Тадеуша Мельника занимала восточную оконечность Загайника, то есть самый северный его участок.
Рота Марцела Житкевича обороняла деревню с северо-запада, в районе Палецкой пущи, прикрывая направление на Выдранку234. Именно против этого участка была направлена первая атака отрядов. Она была отбита, нанеся противнику значительные потери.
Первая рота под командованием Францишека Малиновского несла вахту на участке от четырнадцатого лесного квартала до дороги, ведущей в Старую Чолницу235.
С юга лагерь не был укреплён. Подступы к нему защищало здесь естественное препятствие — знаменитые болота Варчаны. Кроме того, чтобы атаковать с юга, бандитам пришлось бы сначала прорвать оборону Рафаловки, а затем ещё и преодолеть коварные болота.
Всякий раз, когда мы рассматривали варианты обороны Пшебраже, больше всего беспокойства у нас вызывал Загайник. Мы предполагали, что именно сюда командование УПА направит основную часть своих сил.
Загайник представлял собой значительное выпячивание в линии обороны Пшебраже. Его можно было обойти с двух сторон — с юга и северо-востока — и, наступая на стыке с Пшебраже, отрезать от основных сил.
Между тем сейчас на участке Загайника царило полное затишье. Помимо единичных разведчиков и патрулей из нескольких человек, державшихся на должном расстоянии, здесь не было замечено никаких крупных отрядов.
Это была первая серьёзная ошибка бандеровцев. Вторым непонятным для нас шагом было сосредоточение значительных сил на передовом рубеже четвёртой роты в окрестностях Юзефины. Около полутора тысяч бандеровцев затаились там в кустах над небольшим ручьём и бездейственно прислушивались к сражению, разворачивающемуся на противоположной стороне Пшебраже.
Впоследствии мы так и не смогли понять, почему они не атаковали одновременно обе стороны, не связали нас в бою по всей линии обороны, тем самым лишив возможности попыток перегруппировки сил.
Из хода операции до сих пор следовало, что уповцы, по-видимому, готовятся к длительной, систематической осаде, поэтому выбирают тактику постоянных атак на отдельные участки.
Хотя ситуация складывалась для них неблагоприятно, они упорно придерживались плана полного и плотного окружения Пшебраже. По-видимому, они хотели избежать ошибки, допущенной при ликвидации Гуты Степанской, где брешь в кольце окружения позволила выбраться из ловушки многим тысячам людей. Пшебраже должно было быть уничтожено так, чтобы из него не выбрался ни один человек.
До полудня, когда накал боя несколько ослаб, я подозвал к себе Альберта.
«Похоже, нас ждёт длительная осада. Они окопались и бьют. Они что, будут здесь зимовать, или как?»
«Сделаем второй Збараж236», — пошутил Альберт. Но тут его лицо стало серьёзным. — «Кстати, о Збараже... у меня есть одна идея...»
«Если есть, так говори!»
«Как думаешь, можно ли установить связь с Прокопюком?»
«Отличная мысль!237 Как же мы раньше об этом не додумались!»
«Я уверен, что полковник238 придёт нам на помощь.»
«Конечно. Но как им сообщить? У нас нет телефона.»
«В Збараже тоже не было.»
Не успел я догадаться о смысле этих слов, как Альберт выбежал в соседнюю комнату, где находились связные и разведчики. Он вернулся, ведя за собой Виталиуша Ольшевского.
«Это будет наш Скшетуский239», — заявил он и объяснил разведчику задачу. — «Свяжись с Оливой. Мы хотим попросить советских партизан о помощи. Справишься? Особенно с учётом этих проклятых болот...»
«Я уже несколько раз ходил туда. Будет немного страшно, это понятно.»
«Ты должен остерегаться патрулей бульбовцев. Больших групп там, по-видимому, нет», — предупреждал я, когда Альберт на маленьком листочке готовил просьбу к полковнику Прокопюку.
Содержание её было кратким, но многозначительным: «Мы окружены со всех сторон. Ждём помощи.»
«Ты пойдешь один? Может, хочешь кого-нибудь в помощь?» — спросил я, передавая Ольшевскому сложенный листок.
«Не надо. Сам справлюсь.»
Ольшевский немедленно вышел. Это задание не было обычной разведывательной вылазкой. Его поджидали две опасности: коварные болота, которые даже во время самой сильной засухи могли затянуть незнакомого с местностью путешественника, и патрули бандеровцев.
После ухода Ольшевского мы с Франком и Альбертом согласовали план совместной обороны на случай, если Ольшевский найдёт партизан, а Прокопюк согласился прийти нам на помощь.
Согласно этому плану, советский отряд должен был подойти к Юзефине, скрыться в ближайшем лесу, а двести наших людей пошли бы ему навстречу через болота Германовки. Оттуда мы нанесли бы удар объединёнными силами по тылам банд. Если бы УПА не обнаружила наше сосредоточение и не подготовилась к бою на два фронта, наш успех был бы гарантирован. Для полного счастья нам не хватало только согласия полковника Прокопюка.
Не имея пока возможности действовать, мы отправились на повторный осмотр позиций.
Я начал с первой роты. Францишек Малиновский доложил мне то же, что и другие: повстанцы подошли к заграждениям, окопались и ждут неизвестно чего.
«А как вообще настроение?» — спросил я.
«В целом хорошее.»
«Тогда скажи ребятам, чтобы они хорошо подготовились. Устроим кое-какой рейд.»
Бандеровцы обстреливали наши позиции с расстояния в несколько сотен метров, понимая, что их снаряды не наносят нам никакого вреда. Лучше осмотревшись, я установил, что они находятся, по сути, на открытой местности. Их прикрывали лишь неглубокие, ничем не замаскированные углубления.
У дороги, недалеко от наших окопов, стоял одинокий, покрытый соломой сарай. Я решил, что это отличное место для ведения огня с высоты нескольких метров.
Я взобрался на чердак, заваленный снопами овса, осторожно раздвинул обшивку и посмотрел вперёд. Передо мной открылся вид на всю переднюю линию, где лежали прекрасно отсюда видимые уповцы. «Вот это будет веселье!» — обрадовался я.
Я позвал к себе Франка Малиновского и освободил ему место у отверстия. Франек посмотрел, сразу сориентировался в моем плане и начал поспешно спускаться с чердака.
«Два пулемёта и лучшие расчёты!» — бросил я ему вслед.
Вскоре к сараю подползли четверо парней, таща за собой два «РКМ».
Осторожно мы проделали в крыше второе отверстие, и стволы обоих пулемётов высунулись наружу. Внизу солдаты уже готовились к прыжку за линию заграждений. Мы были готовы.
Я вылез на дорогу, чтобы меня видели все солдаты, вскочил и закричал во весь голос:
«Вперёд!»
«Ура-а-а!» — раздалось вдоль окопов.
За секунду до этого застучали оба пулемёта. Ребята добежали до заграждений, пробили лишь себе известные проходы и пошли врассыпную.
Внезапность была полной. Удушающий огонь пулемётов и неожиданная атака защитников ошеломили фашистов. Они даже не пытались защищать свои позиции. Несколько сотен чёрных фигур поднялись с земли и бросились назад, к спасительным зарослям.
В тот момент, когда солдаты достигли первых, только покинутых позиций, я остановил наступление. Не было смысла продвигаться дальше. Цель была достигнута — банды были отброшены назад. В стрелковых укрытиях мы нашли брошенные куртки, боеприпасы, обоймы для автоматов и несколько единиц оружия, оставленного более трусливыми уповцами. Бандиты опомнились только под прикрытием зарослей, откуда в нашу сторону полетели первые выстрелы.
Мы не собирались занимать их позиции надолго. Солдаты собрали добычу и спокойно отступили за заграждения. Снаружи мы оставили лишь разрозненные патрули, которые должны были следить за захваченной территорией, а в случае нового нападения отступать за колючую проволоку. Эта смелая вылазка ещё больше подняла боевой дух наших солдат.
Уезжая, я посвятил Франка в план разгрома банд, собравшихся под Юзефовкой. Я приказал ему отобрать в моё распоряжение около ста двадцати лучших солдат и отправить их в штаб.
В лагере меня с нетерпением ждали Альберт и Ольшевский. Наш Скшетуский был весь в грязи и измотан опасным маршем.
Ольшевский без слов протянул мне тот самый листок, на котором Альберт написал нашу просьбу о помощи. Я разгладил смятый листок и прочитал на обратной стороне: «Ждите в указанном месте. Прокопюк.»
Эти четыре слова были плодом нашей братской дружбы и партизанского сотрудничества.
«Как ты их нашёл?» — спросил я, поднимая голову от бесценной записки.
«Олива привёл меня. Партизаны сидели на старом месте в лесу возле Хынина240. Мне пришлось пробираться прямо к лагерю, потому что время поджимало, а «зелёная почта» не знает срочных телеграмм. Уповцы попадались так часто, что я сам не знаю, как перебрался через эти проклятые трясины. Прокопюк сразу согласился, и теперь они мчатся вовсю к оговоренному месту. Надо торопиться!..»
«Ты проявил себя достойно», — похвалил я Ольшевского. — «Если бы у меня было право присваивать награды, я бы дал тебе, брат, самую ценную медаль. А пока, поскольку я вижу, что ты промёрз и измотан, иди в постель... Другими наградами я не располагаю...»
«Нет, в постель я не пойду. Я пойду обратно.»
«А ты сможешь ещё раз пробраться через эти болота?»
«Попробую. Впрочем, мне всё равно нужно показать дорогу.»
«Хорошо, иди. Альберт, собери людей, не теряя времени!»
Отряд, укомплектованный из ста двадцати отборных партизан, собранных из всех рот, усиленный группой из тридцати всадников, немедленно двинулся к месту встречи. Мне хотелось поехать с ними, но мы с Франеком Житкевичем не могли оба покинуть лагерь. Один из нас должен был остаться в Пшебраже.
С того момента, как отряд выступил в путь, каждая минута тянулась для меня бесконечно. Я пытался угадать, где сейчас находится отряд, пытался вообразить себе сцену встречи наших людей с Прокопюком. Я мысленно всё время был с ними.
Чтобы унять своё беспокойство, я решил отправиться в район Юзефины, к четвёртой роте, которой командовал Тадеуш Войницкий.
Уже издалека я услышал звуки боя. Когда я добрался до наших линий, я увидел, что у бульбовцев царит необычайное оживление. Отдельные фигуры украдкой проскальзывали вперёд, подтягивали какие-то грузы.
Через несколько минут всё прояснилось. Уповцы открыли шквальный огонь из всего оружия и пошли в атаку. Их было несколько сотен.
Несмотря на эффективность нашего огня, бульбовцы неслись вперёд, как лавина. Только на расстоянии около пятидесяти метров правое крыло сломалось и припало к земле, чтобы через мгновение снова продолжить атаку.
Левое крыло уже добиралось до наших линий. Мы защищались с яростью. Наши автоматы стреляли без перерыва, но и нас засыпала лавина снарядов. Уповцы уже вышли из-под самого сильного обстрела, некоторые припали к земле, но многие из них уже ворвались в наши окопы. Мы защищаемся яростно. Бросаем гранаты, чтобы обезвредить тех бандитов, которые подошли ближе всего.
Впереди, на расстоянии всего нескольких десятков метров от меня, идёт столь же ожесточенный бой. Прижатые к земле бульбовцы ведут перестрелку. Они пытаются дотянуться до нас гранатами, но броски наших солдат, занимающих более удобные позиции, дальше и точнее.
Каждая секунда боя увеличивает потери бульбовцев, а нам позволяет консолидировать оборону.
Солдаты всё чаще начинают менять магазины. Мы предполагаем, что нападающие захотят теперь подготовиться к последнему рывку на наши линии, поэтому не ослабляем огонь, а стараемся стрелять только точнее.
Уповцы не выдержали нашего огня. Отказавшись от захваченной территории, они начали отступать. На поле боя они оставили несколько десятков убитых.
Ребята, уставшие, как после изнурительного бега, садились в окопы, вытирали потные лбы. Другие перевязывали раненых. Их было несколько. К счастью, у нас не было убитых.
Никогда до сих пор я не видел наступления бульбовцев, столь тщательно подготовленного и проведённого с такой яростью. Я с беспокойством подумал о других участках. Справляются ли они так же хорошо? Надо было это проверить.
Осаждавшие нас бульбовцы изредка обстреливали деревню, скорее, чтобы продемонстрировать своё присутствие, чем с целью нанести нам ущерб. Население Пшебраже уже успело даже привыкнуть к новому образу жизни в условиях осады.
Меня радовало, что в лагере по-прежнему не было никаких признаков паники. Значит, жители доверились нам. Но осознание этого факта возлагало на наши плечи двойную ношу ответственности.
Я без перерыва думал об отправленном в район отряде. Я дрожал при одном только воспоминании о возможности засады. Если бы бульбовцы уничтожили этот отряд, это в значительной степени решило бы судьбу Пшебраже. Меня утешало только то, что с Франеком и Альбертом Василевским пошли наши самые отважные люди. Перед глазами у меня всё время стояли их лица — Ольшевские, Понятовский, Копровский, Пашковский, Крупинский, Бергель, Горал, Ковальский, Волак, Дрзевецкий... Нет, этих так просто не одолеть.
Смелые, умные, находчивые, превосходные солдаты. Если дойдут до встречи с Прокопюком, победа будет обеспечена.
С нетерпением я ждал первого сигнала этого победного боя, первого выстрела. Он раздался лишь спустя несколько часов. Лесное эхо принесло его далёкий, приглушённый звук. А потом снова воцарилась тишина. Наконец раздался гром, и это было внезапно, как весенняя гроза. Теперь я следил за ритмом сражения. Когда шум битвы приближался к нам, меня охватывали самые мрачные предчувствия. Я радовался как ребёнок, когда шум удалялся от Пшебраже.
Как же сильно я хотел тогда быть с ними. А между тем я должен был оставаться на месте и только ждать...
Сражение было ожесточённым, ибо порой эхо выстрелов сливалось в один протяжный гром. Этот звук наполнял меня радостной надеждой, придавал мужества, ведь свидетельствовал о том, что уповцы были атакованы с тыла.
Всё затихло так же внезапно, как и началось. Редкие одиночные выстрелы напоминали что-то вроде затихающих раскатов удаляющейся грозы. Я бродил по нашим позициям, разговаривал с людьми, но на самом деле ничего до меня не доходило.
Я ждал новостей. «Если они одержали победу, они уже должны были быть здесь», — думал я и рассчитывал время, необходимое для преодоления расстояния, отделяющего отряд от Пшебраже.
Наконец из леса выскочил какой-то одинокий всадник и теперь мчался со всех ног к лагерю.
Я выбежал на дорогу. Всадник остановил коня в нескольких шагах от меня. Он спрыгнул на землю и, с трудом переводя дыхание, воскликнул:
«Мост рухнул, пан комендант! Мост пал!»
«Он сошёл с ума!» — подумал я с ужасом. — «Он увидел поражение, и у него помутились чувства.»
«Какой мост, чёрт возьми?! Докладывай понятно!»
«Мост лежит!» — повторил он. — «Мост! Мы их так навалили, что можно ходить, как по мосту! Бульбовцы разгромлены до основания. Ребята просили, чтобы вы приехали и сами увидели!»
Только теперь я понял. Значит, победа!
«Дайте коня!» — крикнул я связным.
Весть о победе распространилась от дома к дому, словно пламя, вызвав среди людей неистовую радость. Радость достигла своего пика, когда во всех секторах обороны бульбовцы были замечены в поспешном покидании своих позиций и отступлении беспорядочными группами, в то время как осадное кольцо ломалось и рушилось.
Теперь ни у кого не оставалось сомнений в том, что мы выиграли битву и что Пшебраже спасён.
То, что сказал связной, не сильно отличалось от правды. Только оказавшись на поле боя, я полностью понял причины столь ужасного поражения бульбовцев. В момент атаки они оказались окружены со всех сторон. Путь на юг им отрезали болота Холос, дальше — базы советских партизан, о существовании которых банды УПА были хорошо осведомлены, а ещё дальше — оборонительные линии Рафаловки, усиленные отрядом партизан «Дрзаги»241, составлявшим резервные силы Пшебраже. На юге простирались окопы Пшебраже, а прорваться на восток через территорию, укомплектованную партизанами, вообще не было шансов.
У уповцев оставался, таким образом, единственный путь отступления — на север. Это была полоса лугов, расположенная между окопами Пшебраже и дорогой на Яромель, заблокированной, кстати, конным отрядом Копровского. Если бы повстанцам удалось пройти отсюда, они оказались бы на своей территории в окрестностях Колок или Журавичей.
После недолгой попытки обороны часть бандеровских сил, не вовлечённых в непосредственный бой на первой линии, бросилась в паническое бегство в северном направлении, в то время как несколько сотен других погибали под массированным огнём, не имея возможности спастись. Остальные пробивались на север, обходя стороной дорогу на Яромель, с которой гремел огонь из стволов кавалерийского отряда.
Только здесь, на поле боя, где я встретился с Прокопюком и Василевским, я узнал все подробности, связанные с этим боем. Отряд, который вышел из Пшебраже на встречу с советскими партизанами, должен был пересечь обширные и коварные болота, а это было нелёгким делом. Люди как-то обходили трясины, прыгали с кочки на кочку, но лошади то и дело проваливались в булькающую грязь. Их вытаскивали совместными усилиями, в самой глубокой тишине. Лошадям приходилось завязывать морды: их ржание могло предупредить врага и серьезно сорвать наши планы.
Наконец, через час этого кошмарного марша отряд вышел на твёрдую землю. Вскоре перед ним вырисовались первые постройки деревни. Они были уже недалеко от места встречи. Советские партизаны уже ждали их. Полковника Прокопюка сопровождали капитан Коваленко и политический офицер отряда Зоя, девушка выдающейся красоты.
После краткого приветствия советские командиры в сопровождении Альберта и Франека Житкевича осторожно вышли на опушку леса, откуда были видны разбившие лагерь уповцы. Дорога, идущая от леса в сторону Яромля, была единственной, которая позволяла уповцам вырваться из засады, поэтому было решено, что в момент наступления пехоты отряд быстрым выходом из леса перекроет её и удержит до конца боя. Командиры вернулись к своим отрядам и начали отдавать последние распоряжения.
И именно тогда произошёл небольшой инцидент, который едва не сорвал всю операцию. Один из наших солдат, заряжая винтовку, неосторожно нажал на курок. Прозвучал выстрел, который в ушах удивлённых солдат раздался как пушечный выстрел. Прокопюк, Коваленко и Альберт, стоя на небольшом возвышении, видели с высоты косовых хребтов, как уповцы повернули головы и настороженно посмотрели в сторону леса. Двести пятьдесят человек затаили дыхание и замерли на своих местах.
Уповцы не оставили подозрительный выстрел без внимания. Через мгновение от них оторвался отряд из тридцати человек, который, растянувшись в цепь, двинулся в сторону леса. Теперь ждать больше нечего.
«Вперёд, ребята!» — крикнул полковник Прокопюк.
Отряды бросились в бой. Атака была блестящей. Одна группа партизан лежала, обстреливая из автоматов под непрерывный аккомпанемент миномётов и пулемётов, в то время как вторая группа нападающих рывками продвигалась вперёд.
Уповцев прижали к земле, засыпали лавиной огня. Они стреляли над головами, почти не целясь, и были неспособны к какому-либо активному сопротивлению.
В то же время группа конной разведки под командованием Копровского и Владислава Коксановича мчалась со всех ног в направлении дороги, ведущей в Ярольм. Бульбовцы оказались в ловушке. От сокрушительного поражения банду могло спасти только немедленное бегство. Отряд, выдвинувшийся в направлении, откуда прозвучал подозрительный выстрел, был обречён на гибель. Выдвинутые вперёд, отделённые от остальной группы, бандиты гибли один за другим. Партизаны пронеслись по ним как ураган. Следующие ряды уповцев тщетно пытались оказать отчаянное сопротивление.
Прокопюк и Альберт наблюдали за наступлением с высоты сёдел. Полковник с удовлетворением поглаживал подбородок.
«Смотри», — говорил он с гордостью Альберту, — «как наши ребята наступают! Вот бойцы!»
Восторг обоих командиров прервала Зоя. Увидев, что огонь повстанцев внезапно стал гуще, она подбежала к своему командиру.
«Ложись, Архипович, убьют!» — крикнула она предупреждающе.
«Ничего, Зойка, мне ещё не пора!» — сказал он. Вдруг он пошатнулся и соскользнул с лошади.
Альберт обернулся и увидел весёлое лицо Прокопюка, который с трудом вытаскивал ногу из стремени. Рядом стояла Зоя, тянущая полковника к себе.
«Вот баба, смотри, прицепилась...» — ворчал он под нос. Однако он сдался и остановился у лошади.
«А ты что, или тебя пули не берут? Вот дураки, сумасшедшие», — ругалась она с такой сердечной злостью в голосе, что Альберт без возражений спрыгнул с седла. Теперь все трое стояли рядом с лошадьми, глядя на поле боя.
Ряды бандитов таяли с каждой минутой. Теперь они метались в безумном страхе между заграждениями Пшебраже и наступающими партизанами. Для них уже не было спасения.
Только теперь, стоя на поле боя, я осматривал результаты этой победоносной битвы. Мы захватили шестнадцать пулемётов, тысячи патронов и гранат. Мы поделились ценной добычей с советскими партизанами, которые вместе с нашими солдатами проверяли сейчас документы погибших националистов.
Большинство их были родом из окрестностей Львова. Таким образом, на боевые действия в этой местности собрался цвет украинских националистов. Многие, как показывали документы, имели среднее образование.
Советский отряд готовился к отходу. Вместе с Альбертом мы сердечно поблагодарили полковника Прокопюка за оказанную помощь. Эта битва ещё больше укрепила наше сотрудничество, братство и дружбу. Глядя вслед удаляющемуся советскому отряду, я вспомнил первые недели взаимного недоверия и недоумения. Мы преодолевали их шаг за шагом, согласовывая общие цели и позиции, помогая друг другу, делясь советами и поддержкой.
В Пшебраже перед школой нас ждала многотысячная толпа. Крики и овации не прекращались. Я смотрел на радостные лица людей, и мне было удивительно хорошо. Ещё никогда в жизни я не испытывал такого чувства и ещё никогда в жизни не видел вокруг себя столько счастливых людей. Я чувствовал себя скованно и смущённо от их проявлений благодарности. Невольно я спрашивал себя, заслужил ли я такие овации, ведь лично в бою я не участвовал. Я поделился этими мыслями с Малиновским. Тот удивлённо посмотрел на меня.
«Посмотри на себя», — ответил он, — «посмотри, как ты выглядишь. Резон в том, чтобы лично стрелять, или в том, чтобы довести дело до сражения в самых подходящих условиях и выиграть его?»
Несомненно, он был прав, но, тем не менее, чувство неловкости не покидало меня. Я чувствовал себя ужасно уставшим. Последние дни перед нападением полностью вымотали меня. Если бы всё это произошло на несколько дней позже, не знаю, хватило бы мне сил до конца. Меня давили обязанности, на мне тяготело чувство ответственности. К счастью, теперь можно было немного передохнуть. Я не предполагал, что бульбовцы после такого разгрома решатся в ближайшее время повторить нападение, тем не менее мы не могли ослаблять бдительность.
На ночь мы оставили усиленные караулы, а линии обороны укомплектовали обычным составом рот. Утром мы отдали приказ, чтобы все трудоспособные мужчины взяли лопаты и отправились на поле боя для захоронения убитых.
К полудню у Юзефины собрались тысячи людей. Одни пришли работать, другие просто хотели увидеть мёртвых бандитов, воочию убедиться в масштабах их поражения. Тела закапывали несколько часов. Я приказал привезти из Озера несколько десятков украинских крестьян. Я хотел, чтобы они воочию убедились в двух вещах: во-первых, не мы, а уповцы первыми приходят убивать и жечь, во-вторых — времена безнаказанных резней и набегов прошли безвозвратно.
Через несколько дней до нас дошли сведения о том, как выглядели приготовления к этому нападению. По-видимому, бульбовцы готовились к нападению на Пшебраже сразу после разгрома Гуты Степанской.
Они ожидали здесь более сильной обороны, поэтому их подготовка была более тщательной. В Рудниках и всех окрестных деревнях УПА провела всеобщую мобилизацию. В отряды привлекали мужчин в возрасте от шестнадцати до пятидесяти лет. Мужчины до тридцати лет составляли основной костяк отрядов, а старшие — резервные силы и обслуживающий персонал. В самих Рудниках мобилизацию и подготовительные учения проводил Гриць Думыцкий. Важную роль в этом играли сын местного лесничего Владимир Шумский и его шурин Банковский.
В течение нескольких недель под их руководством проводились изнурительные подготовительные учения. Ведь стрелки, помимо рвения и ненависти к полякам, не обладали особыми боевыми качествами. Противником атаки на поляков был местный священник из Рудников, Шиминский (Szymiński). У него была невестка-полячка и зять-поляк. Как и многие украинцы, отказавшиеся участвовать в походе, он был за это расстрелян.
За несколько дней до нападения в окрестности Рудников прибыло около четырёх тысяч бандеровцев, привезённых из окрестностей Львова. Это были отборные сотни, уже закалённые в резнях на Украине. К ним присоединилось шесть тысяч местных головорезов, вооружённых ручным и пулемётным оружием.
Вспомогательную группу составляли вооружённые топорами крестьяне, всего около десяти тысяч человек. Бандеровцы реквизировали по всей округе сотни повозок, чтобы после победоносной битвы вывезти на них имущество из Пшебраже.
В походе также приняли участие три священника. Они должны были отслужить на руинах Пшебраже торжественную благодарственную молитву.
В день похода десять тысяч разбойников и весь обоз остановились в Зофиёвке. Отсюда до Пшебраже было уже недалеко. Желая застать нас врасплох, бандеровцы решили быстро и незаметно подойти к самим укреплениям лагеря. Обоз должен был прибыть только после разгрома Пшебраже.
Как известно, все эти приготовления не принесли никакой пользы. Бандеровцы потерпели полное поражение. Спастись удалось только обозу, благодаря тому, что он находился далеко от Пшебраже. Сбежали и спаслись также три священника. Они не дождались чести отслужить в Пшебраже свои молитвы.
Бандеровцы, разъярённые неудачей, вслепую искали жертв, чтобы отомстить им. Вспоминали каждого украинца, который неохотно, с промедлением присоединился к нападению. Все такие сразу погибали от рук националистов. Именно в это время погиб уже упомянутый поп из Рудников, который перед походом призывал отказаться от нападения. Это были последние жертвы главного наступления банд УПА на Пшебраже.
Через несколько дней после нападения, 30 августа, я собрал всех старейшин Пшебраже для обсуждения выводов, которые следовало сделать из прошедшего сражения. Прежде всего было обращено внимание на необходимость пополнить запасы боеприпасов, гранат и взрывчатых веществ, сильно истощённых во время крупного нападения. На помощь нам пришёл инспектор АК «Адам», который передал мне несколько десятков тысяч марок на покупку оружия. С помощью своих людей в Луцке он также собрал значительное количество оружия и боеприпасов и предоставил их в наше распоряжение, попросив лишь поделиться этими запасами с недавно созданным партизанским отрядом «Дрзаги».
Во время разговора с «Адамом» и «Чижиком» я узнал, что инспекторы АК из Луцка располагают значительным количеством оружия и боеприпасов, которые они также желают передать нам. Там был лёгкий пулемет с оптическим прицелом, 25 карабинов, 10 автоматов Стен242, около 100 оборонительных гранат, несколько килограммов взрывчатки, четыре английские магнитные мины, в народе называемые «лягушками»243, и — что было для нас важнее всего — десять тысяч патронов. Всё это находилось в центре Луцка.
Мы долго обдумывали, как переправить к нам этот арсенал. Наконец, Житкевич предложил привезти всё на телеге с решётчатыми бортами, спрятав в сене. Он взял с собой четверых парней, вооружённых лишь короткоствольными ружьями и гранатами. В Луцке он явился по указанному адресу, где встретился с «Адамом» и «Чижиком», после чего все трое направились на одну из боковых улочек, расположенную недалеко от моста Бема244. Здесь «Чижик» вместе с двумя парнями остался на наблюдении, а Франек пошёл за повозкой, которая въехала во двор.
Когда оружие было уже загружено и спрятано в сене, Франек сел на телегу и выехал на улицу. Впереди него, на расстоянии нескольких десятков метров, безразлично шагали два партизана, двое остальных шли сзади за телегой. Дорога вела мимо здания немецкой жандармерии. Прогуливавшийся по тротуару часовой остановил Франека и спросил его, куда он едет.
Франек, который довольно хорошо знал немецкий, смело ответил, что едет на аэродром «Небожка» („Niebóżka”) на несколько дней на работу и поэтому взял с собой много сена для лошадей и соломы для сна.
Видимо, это убедило немца, потому что он кивнул Франеку, чтобы тот ехал дальше.
Перед отъездом из Пшебраже мы договорились, что в случае перестрелки или попытки ареста парни будут защищаться до последней пули, а если кто-то получит ранение, его добьют. Смысл заключался в том, чтобы немцы не узнали о транспортировке оружия в Пшебраже. Все участники экспедиции имели при себе документы погибших членов УПА, поэтому даже если бы все они погибли, немцы никогда бы не узнали, кто они на самом деле.
Только на окраине Пшебраже они сели на повозку и уже без препятствий доехали до Киверцов. С наступлением темноты отважная пятёрка покидала Киверцы. В тот же вечер из Пшебраже в сторону Киверцов вышло сильное прикрытие под командованием Франека Малиновского. Встреча состоялась в Сокиричах, откуда все вместе благополучно добрались до Пшебраже.
На следующий день к нам явился «Дрзага» и получил свою долю оружия и боеприпасов.
Больше всего я был доволен двумя магнитными минами. Я сразу же договорился с нашими полицейскими — Людвиковским и Волаком — и передал им «лягушек», которые они, в свою очередь, должны были передать железнодорожникам из Рожищ.
Через несколько дней мы заметили в окрестностях Киверцов мощное сияние, которому предшествовали два сильных взрыва. Сияние было видно в течение нескольких часов, а высланные разведчики доложили, что сгорели две большие цистерны, от которых загорелся лес у железнодорожных путей. Позже я узнал, что причиной пожара были наши мины, которые, к сожалению, взорвались с небольшой задержкой, то есть уже в лесу, отсюда и этот непредвиденный пожар. В любом случае, две цистерны были выведены из строя.
Прошло несколько недель после нападения, и наши патрули снова начали смело выходить далеко за пределы лагеря.
Однажды утром братья Ольшевские — Генрик и Виталиус, Казимир Треймак и ещё несколько партизан были застигнуты врасплох в лесу за озером немецким разведывательным самолётом, так называемым «аистом»245. Ребята начали прятаться за деревьями, но лётчик заметил их и долго кружил над ними на небольшой высоте.
Казимеж Треймак не выдержал: он закрепил ножки пулемёта «РКМ» между ветвями и выпустил длинную очередь в сторону самолета. Пули, должно быть, попали в цель, потому что машина закачалась и быстро улетела в сторону Луцка.
Этот инцидент остался бы незамеченным, если бы не его последствия. На следующий день над Пшебраже появился другой немецкий самолёт, называемый «рама»246. В селе Озеро перед мельницей как раз собралось много людей. Не предчувствуя намерений лётчика, они стояли спокойно. Внезапно с самолёта посыпалось несколько бомб. Через мгновение машина снова развернулась и вновь сбросила вниз смертоносную порцию. Последствия этого налёта были фатальными: несколько человек были убиты и ранены.
Стальной хищник затем пролетел над Пшебраже и сбросил ещё несколько бомб на стоящие в лесу бараки. И здесь тоже было несколько погибших.
Среди людей поднялась паника. Ожидали очередной налёт, но несколько следующих дней прошли спокойно.
Вторая половина сентября прошла у нас в заботах по снабжению продовольствием и боеприпасами. Как и весной, население из Луцка, Киверцов и Рожища активно включилось в эту акцию. По-прежнему активную деятельность в этом отношении проявлял инспекторат Армии Крайовой, систематически снабжая нас мукой и продовольствием.
Наши нужды понимали также железнодорожники из Киверцов. Имея связи с железнодорожниками по всей Польше, они быстро нашли нужного человека. Им оказался некий машинист поезда, который регулярно курсировал между Познанью247 и Волынью, Варшавой и Киевом248. Этот смелый человек лично привёз в Киверцы и передал местным железнодорожникам около 100 карабинов и несколько сотен гранат, которые сразу же оказались в Пшебраже. Он также доставил нам несколько десятков пистолетов-пулемётов. Источники этих щедрых подарков нам были неизвестны. Видимо, наш даритель должен был иметь связи с верхушкой борющегося подполья, раз он мог добывать в таких больших количествах оружие высочайшего качества.
Только осенью немцы вышли на след деятельности этого железнодорожника. Однажды, когда его поезд должен был прибыть из Варшавы, на вокзале в Киверцах появился сильный патруль жандармерии249. Местные железнодорожники сразу почувствовали, на кого охотятся немцы. Когда поезд въезжал на станцию, они дали знак машинисту, чтобы он бежал. Он понял. Остановил поезд у семафора, выскочил из паровоза и начал убегать в сторону леса.
Немцы сразу это заметили. Их пули настигли героического железнодорожника прямо у леса, когда уже казалось, что он ускользнёт от преследования.
Это была не единственная жертва, которую принесли люди, помогавшие нам в сборе оружия. Бывший учитель Мариан Олесневич, работавший во время оккупации в пекарне, обслуживавшей венгров, покупал для нас большое количество оружия у них за марки250, которые ему передавали наши люди.
Однажды он возвращался домой с мешком муки за спиной. Муки в мешке было немного, почти всё его содержимое составляли гранаты. С противоположной стороны приближался немецкий патруль.
Немцы знали Олесьневича, так как закупали хлеб в той же пекарне, где он работал. Проходя мимо него, один из немцев в шутку ударил рукой по мешку. В тот же миг он вскрикнул от боли. Рука попала в корпус гранаты. Олесьневич был пойман.
Его немедленно отвели в ортскомендатуру251. В то время ею управляли венгры. Командиром был венгр Шегеди. Шегеди посмотрел на задержанного и пообещал немцам, что его ждёт заслуженное наказание. Олесьневич был помещён в предварительное заключение, из которого мало кто выходил живым. Обычно немцы расправлялись с арестованными, расстреливая их в ближайшем лесу.
После ареста Олесьневича многие жители Киверцов начали прилагать усилия для его освобождения. Единственной возможностью спасения было то, что комендантом был венгр.
Самую важную роль в спасении арестованного сыграла Зофия Хус, жена местного учителя. Лично зная Шегеди, она отправилась в комендатуру с просьбой освободить Олесьневича.
Венгерский офицер был очень благосклонен к полякам, но дело приобрело такой размах, что об освобождении арестованного не могло быть и речи.
Пани Хус не сдавалась. В отчаянных словах она просила венгра всё же попытаться что-то сделать.
Шегеди после долгих колебаний сказал, что видит только один шанс освободить арестованного. Когда его будут везти на казнь вместе с другими осуждёнными, его можно будет вытолкнуть из фургона, но так, чтобы никто со стороны этого не заметил.
Обрадовавшаяся женщина пообещала, что в указанном месте, в укрытии, будут ждать Олесьневича люди, и как только он окажется на свободе, след его исчезнет. Было решено, что арестованного вытолкнут из машины перед домом госпожи Зелинской. Зофия Хус при этом получила разрешение на свидание с Олесьневичем, которому изложила весь план.
Зелинская жила возле леса, в доме лесничего. Её жилище прекрасно подходило для осуществления этого плана — удалённое от других построек, оно исключало случайных свидетелей — соседей. Обе отважные женщины в спешке приготовили одежду, обувь и немного еды для Олесьневича, чтобы он мог прокормиться в пути до Пшебраже.
Всё прошло по плану. Автомобиль с осуждёнными подъехал вечером. Перед домом Зелинской дверь автомобиля открылась, и изнутри выпал человек. Олесьневич не получил никаких травм, так как скорость автомобиля была невысокой. Хус провела его в квартиру, где спасённый быстро переоделся в приготовленную одежду и исчез так же быстро, как и появился. К утру он уже был в Пшебраже, чтобы разделить судьбу других, подобных ему выживших. Он дожил до конца войны, а в настоящее время работает в Министерстве образования в Варшаве. Обе женщины также дожили до освобождения. Зелинская — учительница в Люблине, а Зофия Хус умерла несколько лет назад.