Когда в мае я принял командование самообороной Пшебраже, этот лагерь, насчитывавший тогда четыре тысячи человек, казался мне переполненным до предела. К концу июля в деревне уже проживало двадцать пять тысяч человек. Волна беспрецедентной резни как раз достигала своего пика. После падения Гуты Степанской Пшебраже осталось единственным в радиусе многих километров относительно безопасным пристанищем для беззащитного польского населения.
Было разгар лета, но мы уже беспокоились о том, что будет, если нам придётся зимовать в Пшебраже, в тяжёлых, примитивных лагерных условиях. Ведь в течение всех долгих зимних месяцев нужно было кормить эту многотысячную армию выживших.
Выход у нас пока был только один: досмотреть за урожаем.
Жаркое лето как будто приглашало выйти в поле. А вокруг шумели бесконечные поля быстро созревающего зерна.
Бандеровцы как будто притихли. Они собирали силы, ждали. Как голодные волки, они кружили небольшими или большими стаями, обстреливали патрули и исчезали в лесах. Эти небольшие стычки не производили на население большого впечатления. Постепенно привыкали к атмосфере боевых действий, набегов и вылазок.
Но как же выйти на уборку урожая? Суетиться на обширных полях с косами и вилами означало провоцировать врага на применение пулемётов.
На собрании старейшин лагеря и командования мы разработали точный план действий.
Чтобы обезопасить себя от атак, нужно было заранее занять поля, заросли или опушки леса там, где в этот день должна была проходить уборка урожая. Эта задача легла на наши отряды. Они должны были служить постоянным прикрытием, в то время как самой уборкой урожая занималось гражданское население.
Когда в лагере разнеслась весть о нашем плане, начались лихорадочные приготовления. Ремонтировали и готовили орудия труда, доставали покрытые ржавчиной косы и серпы.
Как странно звучал в то жаркое лето 1943 года знакомый звук стучащих кос.
В назначенный день роты получили приказ занять поля, а вскоре за ними высыпалось гражданское население на повозках, с косами, серпами и вилами.
Люди сразу же приступили к работе. Каждый из жнецов хорошо знал цену этой гонки. Ведь он собирал хлеб для себя и своей семьи на ближайшие месяцы.
О сушке зерна на поле не могло быть и речи. Там, где ещё утром звенели косы, к вечеру должны были остаться только голые стерни.
Не прошло и часа, как первые повозки, загружённые зерном, взяли курс на Пшебраже.
В течение многих часов зерно поступало в лагерь. Когда к вечеру был дан сигнал о прекращении работы, уставшие, но довольные косари не спеша возвращались домой. Урожай первого дня был обильным. Вокруг Пшебраже сушились сотни плотно выстроенных коп207.
В течение нескольких следующих дней уборка урожая проходила так же. Каждый день командиры рот получали точные инструкции относительно места уборки урожая и способа прикрытия. Ежедневно убирали урожай в другом месте, а бывало, что и два раза в день меняли поле.
Мы не заблуждались в том, что бульбовцы не отказались от провокаций. Разведка доносила, что они следят за нашими действиями, и особенно за передвижениями прикрывающих отрядов. Мы специально не шли им навстречу. Мы ждали.
Мы работали всегда до вечера. Только с наступлением сумерек люди возвращались в Пшебраже, и снималось прикрытие.
Первые выстрелы прозвучали только на четвёртый день. «Бульбовцы» начали с систематического, изнурительного обстрела полей, пока что с приличного расстояния. Со временем стычки с бандами становились всё чаще, и вскоре перестрелки превратились в неотъемлемый элемент уборки урожая.
Однажды жнецы отправились в окрестности Яромля, небольшой украинской деревни, о которой мы хорошо знали, что она активно сотрудничает с бандами. Прикрытие им обеспечивала третья рота. Когда люди приступили к работе, начался яростный обстрел с невиданной доселе силой. Банды атаковали в первую очередь солдат роты, блокировавшей деревню.
И снова люди почти не обращали внимания на продолжающуюся битву. В этот сезон сбора урожая вместо пения жаворонков они привыкли слышать звуки выстрелов и свист пуль.
Во второй половине дня перестрелка усилилась. Надвигалась более крупная стычка. Когда один из наших солдат, Кицинский, получил смертельное ранение, уборка урожая была остановлена.
Это была следующая жертва, которую принесли наши войска.
Нужно было что-то предпринять, поскольку бульбовцы настолько разбушевались, что нормальная работа в поле становилась невозможной.
На второй день я попросил своего заместителя Франека Житкевича заменить меня в канцелярии, а сам выступил с двумя отрядами четвёртой роты на дальнее прикрытие.
В тот день урожай собирали в окрестностях Зофиёвки, удалённой от Пшебраже на десять километров. Это было небольшое местечко, полностью разрушенное в результате военных действий.
По дороге к позициям мы очень тщательно прочесали местность, так как окружающие леса и заросли создавали отличные условия для засад.
По прибытии на место один отряд занял опушку близлежащего леса с задачей перекрыть дорогу, ведущую в Городище208 и Дерманку, а второй отправился в сторону местечка. Я сам расположился с пулемётной командой на полпути между городком и лесом. От обоих отрядов нас отделяло расстояние около одного километра.
Жнецы, приехавшие на почти ста повозках, рассыпались по полям Юзефины и Марьяновки. Безоблачное небо предвещало сильную жару. Ребята сняли с моего гнедого седло, принесли ему свежего сена и, раздевшись до пояса, сели играть в карты.
Наступил полдень. Работа была в самом разгаре. Устав от нескольких часов безделья, я вышел из тени и встал рядом с парнями, которые увлечённо играли в «око бере»209, когда в местечке раздались выстрелы.
Мой конь был оседлан в мгновение ока. Мы помчались в сторону местечка. В какой-то момент мы заметили бегущего к нам Владислава Гжибка. Тяжело дыша, он доложил, что охрана заметила несколько повозок с бульбовцами, едущих в местечко.
К сожалению, их обстреляли слишком рано, и уповцы успели укрыться в руинах. На дороге остались только повозки.
Наш отряд расположился по одну сторону дороги. Я приказал командиру второго отряда, который как раз выбегал из леса, расставить своих людей по другую сторону дороги.
Двум Зигмунтам — Синицкому и Ковальскому — я приказал затащить пулемёт в полуразрушенный дом, возвышавшийся над всей окрестностью, и дал сигнал к началу боя.
Для моих пулемётчиков это был всегда желанный момент. Эти отважные ребята, несмотря на свои неполные семнадцать лет, были среди первых добровольцев самообороны Пшебраже и постоянно демонстрировали множество примеров отваги, граничащей с безумием.
На этот раз они начали стрелять так рьяно, что группы, находившиеся рядом с повозками, исчезли в густом облаке пыли.
И вот тогда я крикнул:
«Вперёд!»
Обе команды с криком устремились к повозкам. Стоя посреди дороги, я наблюдал за ходом атаки.
Из руин прозвучало лишь несколько вялых выстрелов, после чего с земли поднялись несколько человек, и уповцы начали бежать.
Пулемёт перестал стрелять. Солдаты сняли его с руин и последовали за отрядом.
Я заметил, что некоторые парни, догнав повозки, остановились и начали заглядывать в телеги. Я подбежал к ним, сердитый и в то же время немного удивлённый.
«Вы с ума сошли?! Вместо того чтобы мчаться за бандой, вы глазеете, как сороки на орехи!»
«Командир!» — крикнул кто-то из Зигмусов. — «Бульбовцы всё равно сбежали, но какой подарок нам оставили!»
Он наклонился над повозкой и вытащил... огромный кусок колбасы.
«Не ешьте!» — крикнул я, охваченный подозрением. — «Колбаса может быть отравленной. Уповцы подкинули её, чтобы нас свалить.»
«Такая колбаса, и отравленная?» — рассмеялись они, беззаботно уплетая её.
Я заглянул в повозку. В ней лежали три пухлых мешка, набитых колбасой. Я сглотнул слюну. Колбаса была высушена и выглядела очень аппетитно. «А может, она действительно не отравленная?» — успокаивал я себя, не в силах преодолеть искушение. Я попробовал. Колбаса была великолепна. Когда остальные ребята вернулись с погони, я уже не запрещал им тоже попробовать. Как бы то ни было, это был деликатес, которого давно не видели в Пшебраже.
На остальных пяти повозках уповцы везли хлеб. Они накрыли его куртками, карманы которых были набиты боеприпасами. Видимо, это были припасы для их отрядов.
В этом бою ни одна из сторон не понесла человеческих потерь. После работы мы устроились на захваченных повозках и направились в сторону Пшебраже. Мы ехали осторожно, потому что рассчитывали, что повстанцы захотят отбить такой ценный «транспорт».
К счастью, уже в Майдане Езерском мы встретили идущий нам на помощь целый батальон пшебражцев, который, услышав звуки боя, немедленно двинулся нам на помощь.
Мы угостили ребят колбасой, пожелав друг другу как можно больше таких успешных и бескровных сражений.
В дневном приказе от 30 июля 1943 года я распорядился, чтобы на следующий день для охраны уборки урожая вышла третья рота.
Уборка урожая должна была продолжаться, как обычно, до вечера, но на этот раз в окрестностях Хмелёвки210 и Яромля.
Оба населённых пункта соседствовали друг с другом и находились к северо-востоку от Пшебраже.
Недавний опыт уборки урожая в окрестностях Яромля диктовал необходимость удвоить бдительность, тем более что в ней должно было принять участие большее количество людей.
Дни, когда ничего значительного не происходило, быстро стираются из памяти. Суббота, 31 июля 1943 года, была необычайно красивой и солнечной. С раннего утра небо было безоблачным, и в воздухе царили тишина и покой. Но не прекрасная погода запечатлела этот день в памяти Пшебраже.
Для жнецов жара предвещала особенно тяжёлую работу, но для солдат прикрытия это могло быть прекрасной возможностью отдохнуть в тени деревьев и кустов.
Третья рота бодро выступила в поле. Через несколько десятков минут марша были достигнуты назначенные позиции. Часть роты осталась на опушке леса, а один взвод под командованием Щепана Каминского, продвинулся дальше в сторону Яромля. Нужно было убедиться, не таятся ли в ближайших окрестностях деревни какие-нибудь сюрпризы в виде более крупного отряда засевших в засаде уповцев.
Через несколько минут осторожного осмотра окрестностей взвод дал знак, что всё в полном порядке. Жнецы приступили к работе. Около десяти часов первые телеги, загруженные зерном, отправились в Пшебраже.
Внезапно один из солдат взвода заметил, что со стороны Яромля приближается группа из нескольких десятков уповцев. Шли они смело, хотя силы банды были невелики. Взвод подошёл к ним на близкое расстояние и только тогда открыл огонь. Двое повстанцев пали, а остальные повернули назад в сторону Домашова. Эта деревня находилась на территории, полностью захваченной бандами.
Взвод развернулся. Каминский прошёл через Яромель и направился в Пшебраже, заметив, что жнецы, не дожидаясь исхода стычки, покинули поле. Остальная часть роты, получив известие об успешном исходе столкновения, спокойно разбила лагерь на опушке леса.
Приближаясь к Хмелёвке, солдаты взвода заметили выходящую им навстречу цепь уповцев. Эта цепь, состоящая из нескольких сотен человек, растянулась на ровной, гладкой, как стол, лужайке огромной подковой, доходящей аж до дороги, соединяющей Тростянец с Зофиёвкой.
Каминский вглядывался в идущих и не мог понять, то ли это бульбовцы, или же подкрепление из Пшебраже. На всякий случай он тоже развернул свой взвод в цепь и замедлил шаг, чтобы не отдалиться слишком далеко от ближайших зарослей. Теперь он выдвинулся немного вперёд и краем глаза заметил, что прямо за ним идёт один из солдат, Антек Харлицкий.
От молча скользящей колонны людей его отделяло уже всего несколько десятков шагов. Те тоже шли не слишком уверенно.
Внезапно Каминский без всякого сомнения понял, что перед ним уповцы. По спине у него пробежали мурашки. Однако отступать уже было нельзя.
Цепь повстанцев замерла. Вдруг раздался крик:
«Это ляхи, стреляем!»
К счастью, пока не прозвучал ни один выстрел. Бандиты по-прежнему не были уверены, кто перед ними. Каминский понял, что, если он чем-то выдаст себя, дни его будут сочтены.
Он спокойно сделал ещё несколько шагов вперед и злобно крикнул:
«Своих стрелять будешь?! Давай сотника, я своего позову! Пусть поболтают!»
Сказав это, он кивнул Харлицкому, который спокойно развернулся и ушёл в сторону взвода окликать несуществующего сотника.
«Давай сотника!» — повторил Каминский и при этом сделал жест, который его солдаты мгновенно поняли как приказ в случае чего немедленно упасть на землю.
Тем временем подошли трое уповцев.
«Где ваш командир?»
Каминский слегка отступил.
«Давай сотника!» — крикнул он, после чего молниеносно упал на землю и одной очередью убил трёх уповцев.
Этого только и ждали его солдаты. Воздух разорвал слаженный залп, в котором почти каждый выстрел был точным.
Пару десятков бандитов пали, остальные бросились бежать. Наши солдаты немедленно воспользовались этим и с криком «ура!» догнали своего командира.
Рядом с Каминским теперь стояли его отец, Альбин, и старший брат, Вицек, с автоматом.
После кратковременного преимущества, которое всегда даёт внезапность, положение взвода вновь стало угрожающим. Построение уповцев подковой изогнулось так, что правое крыло почти полностью отрезало полякам единственный путь отступления.
Теперь все усилия нужно было сосредоточить на предотвращении полного окружения. Каминский решил предпринять отчаянный рейд, чтобы прорвать линию обороны противника.
Занятый боем и подготовкой к атаке, он не обращал внимания на собственную безопасность. Внезапно он услышал крик своего брата:
«Щепан, осторожно!»
Предупреждённый, он рефлекторно отскочил в сторону. В этот момент раздался выстрел, Каминский заметил в поле силуэт повстанца, который готовился к новому выстрелу.
Он бросился вперёд, одной рукой схватил ствол винтовки нападающего, а другой нанёс ему мощный удар. Этого хватило. Захваченная винтовка как раз вовремя заменила ему пустой автомат.
Тем временем правое крыло повстанцев готовилось к решающему наступлению.
И вдруг новое несчастье: смертельно ранен отец Каминского. Пуля прошла на уровне желудка. Щепан подбежал к отцу, наклонился над ним.
«Добей меня, сынок», — умолял Альбин. — «Если меня найдут, то всё равно станут пытать...»
«Ты будешь жить, отец», — утешал его Щепан. Он наложил импровизированную повязку и с помощью брата оттащил отца назад. Солдаты усиленным огнём заставили повстанцев остаться на месте.
Когда они отступили за линию огня, Вицек вернулся к пулемёту, а Щепан остался с отцом. Раненый повторил свою просьбу. В какой-то момент он сам потянулся к боку сына, чтобы отобрать у него пистолет. К счастью, Щепан без труда вырвал пистолет из слабеющих рук отца. Отдохнув немного, он снова двинулся вперед. Неся отца на руках, он шёл в сторону Пшебраже. Он ожидал, что через мгновение подбежит оставшаяся часть роты, оставленная в резерве. Помощь не приходила.
Среди горстки защищающихся солдат заметно проявились признаки паники. Они всё чаще оглядывались назад, ожидая подкрепления. Их положение было безнадёжным. С трёх сторон они уже оказались в окружении.
Они отступали медленно, рывками, непрерывно ведя огонь. В момент нарастающего давления бульбовцев они наконец наткнулись на роту резерва. Тот факт, что пришла помощь, несколько охладил пыл нападающих, но не мог радикально изменить ситуацию. Поэтому наши солдаты продолжали отступать в сторону леса... вместе с прибывшим резервом.
Только в лесу ситуация изменилась к лучшему: уповцы остались на лугу, а отступающие оказались за толстыми стволами сосен.
Становилось всё яснее, что в этот день произойдет генеральная битва за зерно. Число бульбовцев увеличивалось с каждой минутой. Из Тростянца прибыло двести «стрельцов». В ответ я бросил в бой три оставшиеся роты, расквартированные на южных окраинах Пшебраже. Битва разгорелась с новой силой.
Линия фронта простиралась на несколько километров. Граница между сторонами проходила по опушке леса, перед которой лежало поле, засеянное картофелем. Дальше были пашни и луга. Там и засели «бульбовцы».
Когда я прибыл на место, оборонявшиеся роты уже отразили одну фронтальную атаку. При этом они не понесли никаких потерь, в то время как на опушке леса пало несколько бандитов — результат меткого огня защитников.
Через некоторое время последовала вторая атака. Огромная волна чёрных фигур поднялась по команде и с оглушительным криком устремилась на лес.
Я уже не мог различить отдельные выстрелы. Всё слилось в один оглушительный грохот. В какой-то момент я почувствовал, как меня обжигает ствол автомата. Пули из столь раскалённого оружия, несомненно, падали не дальше двухсот метров от нашей линии211, но бульбовцы были совсем рядом.
Когда уже казалось, что они доберутся до леса и начнётся рукопашная, атака внезапно сошла на нет. Они не выдержали адского огня, припали к земле.
Равнинная местность не давала им никакого укрытия. Им пришлось отступать. Мы видели, как они тащили за собой раненых и убитых, своё оружие и боеприпасы.
В конце третьего часа боя бульбовцы поднялись на очередную атаку. И на этот раз густой огонь наших ружей и пулемётов прижал их к земле. На переднем крае полегли новые убитые и раненые.
На этом этапе сражения самая сложная задача в бою лежала на правом фланге. Здесь, под прикрытием густых кустов, бульбовцы пытались обойти линию обороны и прорваться в тыл.
На самом краю этого фланга за тяжёлым пулемётом стояли Зигмус Синицкий, Мечислав Гала и Юзеф Ваховский, стрелки из третьей роты. В какой-то момент они заметили группу бандеровцев, пытавшихся украдкой пробежать в лес. Они сбили их одной очередью. Остальные поспешно отступили. Проход был заблокирован. Ни один из бандеровцев не обратил внимания на то, что это был самый напряжённый момент в обороне правого фланга и во всём сражении.
Когда Ваховский, ведя огонь по группе крадущихся нападающих, на мгновение отвернулся, раздалось несколько выстрелов. Юзек застонал, выпустил ленту с патронами и рухнул на землю.
Митек Гала наклонился, чтобы поднять раненого товарища, но в ту же секунду получил пулю в лоб.
Синицкий остался один. К своему отчаянию он обнаружил, что пулемёт не работает. Он схватил винтовку Галы и отполз влево, к своим. Через минуту он наткнулся на Станислава Ковальского, спрятавшегося за могучей сосной. Вместе они продолжили бой, обстреливая повстанцев. Но те не сообразили, в каком отчаянном положении оказался пулемётчик, и не возобновили атаки.
Около четырёх часов дня сражение ещё более усилилось; я знал, что оно может решить нашу судьбу, и поэтому нужно было бросить в бой всё, чем мы располагали.
Этим «всем» оставалась уже только наша «артиллерия» — пушки, снятые в своё время с обломков танков, брошенных после прохождения советско-немецкого фронта. Один из таких обломков подарил нам 45-милиметровую пушку212. Ребята сняли её, подготовили ходовую часть. Через несколько дней из другого танка они сняли ещё одну пушку. Об этой добыче позаботился старый Ольшевский — превосходный специалист, и его сын Казик. Благодаря этим пушкам мы в своё время заставили повстанцев покинуть их базу — Винцентовку. Теперь они должны были помочь нам ещё раз. Я приказал быстро подтянуть их на позиции. Я также отдал приказ, чтобы все гражданские лица, имеющие огнестрельное оружие, отправились на место боевых действий.
Отдав эти приказы, я вернулся к солдатам. Несмотря на усталость после нескольких часов боя, ребята были в хорошем настроении. Бульбовцы пока прекратили атаки. На переднем плане лежало около дюжины убитых, которых им так и не удалось подобрать. С нашей стороны был только один убитый и трое раненых.
Среди раненых был подросток по имени Суликовский. Пуля пробила ему ногу выше колена. Меня возмутило, что среди сражающихся оказался четырнадцатилетний мальчик. В хаосе боя я не заметил его среди своих солдат. Я начал выяснять, как и с чьего разрешения он оказался на передовой.
В то время в Пшебраже существовал неписаный закон, согласно которому оружие, захваченное у врага, становилось собственностью завоевателя, независимо от его возраста и пола.
Конечно, мечтой каждого подростка было иметь винтовку. Солдатам, отправлявшимся на задание, обычно приходилось отбиваться от толпы юных людей, жаждущих приключений и оружия.
Во время этого боя ни у кого не было времени обращать внимание на молодых людей, которые наблюдали за происходящим из укрытия. Внезапно солдаты заметили мальчика, выбегающего из леса и ползущего к убитым бульбовцам. Он схватил брошенный патронный пояс и винтовку и начал отступать под сильным огнём банды. Достигнув края леса, он потерял самообладание. Он поднялся, а через мгновение рухнул на землю. Одному из солдат удалось оттащить его на деревья, где опытный медик Блажейчик оказал помощь раненому.
Наконец, наши орудия открыли огонь. Первые снаряды пролетели далеко за позиции банды. Мои артиллеристы опасались, что могут попасть в свои позиции, так как расстояние между воюющими сторонами было небольшим. Однако они быстро скорректировали огонь, и снаряды начали разрываться среди бандитов.
Внезапно мы услышали мощный взрыв: на стороне бульбовцев взорвалась телега, полная боеприпасов. Снаряды попадали всё точнее. Бульбовцы начали отступать, и вскоре их отступление переросло в паническое бегство. Они бросили не только своё снаряжение. Они даже оставили своих погибших на поле боя, хотя мы знали, что у них был строгий приказ забирать с собой раненых и павших товарищей.
После четырёх часов непрерывных боёв наконец наступила тишина. Солдаты вышли из-за деревьев. Мы направились к окраине поселения, которая оказалась неприступной территорией для бандитов. Здесь нам больше нечего было делать. Парни собрали оружие раненых и павших уповцев. Всего было около двадцати пяти винтовок и много боеприпасов.
Несмотря на успешное завершение сражения, мы двинулись к Пшебраже с тяжёлым сердцем. Число раненых и убитых увеличилось на троих, а тот факт, что банды всё сильнее сжимали вокруг нас хватку, вызывал самые мрачные мысли.
Солнце уже садилось за деревья. Я ехал по лесу в окружении группы парней, оживлённо обсуждавших подробности сражения. Когда мы выехали из леса, мы заметили несколько сотен мужчин, бежавших нам на помощь. Лишь немногие из них были вооружены винтовками, остальные несли косы и вилы.
Я снова подумал о судьбе тысяч людей, запертых в Пшебраже, с трепетом ожидающих исхода боестолкновения. Кто-то сообщил им, что нас разгромили, и вот они бежали нам на помощь с этими примитивными орудиями.
Что бы с ними стало, если бы этот слух оказался правдой? Я снова осознал всю тяжесть ответственности, которую мы несли на себе в те несколько драматических часов. Мы не были партизанами, которые в столкновении с более сильным противником могли бы свернуть лагерь, тихо покинуть поле боя и скрыться в густых лесах. У нас не было пути отступления. За нами были наши семьи, мы сражались за их спасение. И это не метафора. Так было на самом деле.
Пшебраже встретил нас с ликованием. Всеобщую радость омрачали лишь смерть Гала и опасения за жизни Альбина Каминского и Ваховского, которых передали под опеку Блажейчика.
Ночью мы удвоили бдительность. К счастью, ночь прошла спокойно. Бандеровцы пока что насытились боями.
Утром я поехал узнать о состоянии раненых. Ваховский скончался ночью. Каминский, когда я навестил его, ещё был жив, но уже находился без сознания и умер через несколько часов.
Патрули, отправленные из Пшебраже, доложили, что окрестности очищены от бандеровцев. Мы могли пока вздохнуть с облегчением.
Второго августа мы устроили похороны трём погибшим товарищам. На школьной площади были выставлены три открытых гроба, перед которыми молча прошли все жители Пшебраже. В два часа дня похоронная процессия, возглавляемая почётным караулом, направилась к деревенскому кладбищу. Их похоронили в одной могиле и проводили салютом. Такой способ прощания с погибшими в бою стал у нас постоянным обычаем.
К сожалению, на нашем сельском кладбище становилось всё больше могил. Дорого обошлась нам борьба за право на жизнь.
Немцы заглядывали к нам всё реже. Вдали от своих гарнизонов и полицейских постов они чувствовали себя очень неуверенно, зато партизанское движение разрослось до небывалых размеров. Ежедневно взрывались поезда, горели немецкие поместья, велись крупные партизанские бои. Гитлеровцы уже не чувствовали себя уверенно даже в городах поветов. Наиболее «выслуженные» на ночь баррикадировали свои двери, укрепляли балконы мешками с песком и, опасаясь «бандитской» гранаты, прикрывали окна проволочной сеткой.
Они не доверяли даже союзникам. Целые отряды которых теперь переходили на сторону партизан.
В этой ситуации взимание контрибуции и грабёж богатств оккупированной страны становились всё более сложной и опасной задачей.
Когда наступило время жатвы, единственная возможность заготовить большие запасы зерна, немцы решили отправить в Тростянец группу из примерно десяти солдат, поручив им организовать сбор урожая с окрестных полей. Каждого, кто попадался им на глаза, они загоняли на работу. Они также потребовали помощи из Пшебраже. В нашей специфической ситуации мы не могли открыто противиться оккупантам. Мы выделили людей, но решили что-то предпринять. Нам не нравилась эта конкуренция в уборке урожая и непосредственное соседство с немцами, которые при этом могли поближе познакомиться с нашим вооружением, организацией жизни, связями с партизанами.
Я созвал совещание самых доверенных товарищей из командования обороны.
«Ребята», — начал я, — «надо что-то делать с этими из Тростянца. Мы же не позволим им убирать у нас зерно прямо из-под носа?»
«И причём нашими руками», — добавил Житкевич.
«Надо пойти и разгромить их!» — постановил Франек Малиновский, который не любил совещаний и долгих дискуссий.
«И оставить записку с нашими автографами», — иронично добавил кто-то.
«А может, партизаны...» — робко начал кто-то.
«Стыдно просить помощи у партизан, раз у нас в Пшебраже столько людей!»
Наступила тишина.
«Может, прикинемся уповцами?» — высказал новую мысль Францек Житкевич.
«Отлично!» — обрадовался Станислав Ольшевский. — «Только в Киверцах должны поверить, что это уповцы. Превосходная мысль!»
«Надо застать врасплох немцев, занятых уборкой урожая на территории, полностью захваченной бандами», — развивал свою мысль Житкевич. — «Когда-то так нас подставили уповцы. Пора отомстить! Ведь в конце концов...»
«У меня есть идея», — перебил Сташек Ольшевский. — «После атаки мы отвезём ликвидированных немцев в Киверцы. Объясним, что пришли на помощь пострадавшим. Конечно, с опозданием. Одно из условий: ни один немец не должен остаться невредимым.»
«Это возможно», — заверил нас Хенрик Ольшевский.
«Хорошо», — закончил я разговор. — «Я просто хочу предупредить вас, что мы не возьмём с собой пулемёты или автоматы. Немцы будут передвигаться на повозках, поэтому мы должны помнить о возницах, которых нужно убедить, что это атака бульбовцев, и они должны сбежать. Мы создадим им для этого возможности. Они, конечно же, сбегут в Пшебраже, где немедленно оповестят всех. Затем наше подразделение отправится «на помощь». Поэтому, чтобы не стрелять в возниц, мы будем стрелять только из винтовок. По два-три патрона на каждого немца, на всякий случай... Понимаете?»
«Конечно», — согласились Хенрик Ольшевский и Казимеж Треймак.
«И ещё кое-что» — я хотел всё предусмотреть как можно лучше. — «Кто поведёт немцев в Киверцах?»
«Я», — вызвался Францек Житкевич. — «Только мне нужен ещё кто-нибудь, чтобы переговорить с немцами. Лучше всего подошёл бы Малиновский, но он ведь ничего не знает.»
«Лучше его не посвящать», — вставил Стах Ольшевский. — «Возницы будут уверены, что это уповцы. Малиновский, убедившись в этом на основании их рассказов, будет разговаривать с немцами увереннее и естественнее.»
На следующий день мы установили, что немцы отправляются на уборку урожая в благосклонную к уповцам деревню Лычки.
Около полудня, в строжайшей тайне от всего лагеря, мы заняли участок дороги, ведущей из Тростянца в Лычки. Через час мы услышали стук колёс повозок и громкие разговоры на немецком языке. Вскоре перед нашими глазами появился весь караван. Немцы шли рядом с повозками, что значительно облегчало нам задачу. Нам даже не пришлось обращать внимания на возчиков.
Когда караван приблизился на несколько шагов, раздались два ряда залпов.
Все немцы, а их было семеро, рухнули на землю. Возницы бросились бежать. Чтобы ускорить их бег, мы выпустили ещё несколько выстрелов. Мы были уверены, что через полчаса они окажутся в Пшебраже, а ещё через полчаса прибудет «помощь».
Наступила тишина. Мы не выходили из укрытия. Только теперь нам пришло в голову, что, встревоженные выстрелами, на место могут теперь выйти уповцы.
Вскоре, однако, со стороны Пшебраже мы услышали нарастающий стук колёс.
Мы погрузили тела немцев на повозки и вернулись в лагерь. При этом в наши руки попали семь совершенно новых, превосходных маузеров213, которыми мы, конечно же, не хвастались перед многочисленной толпой людей, прибывших «на помощь».
Повозки с телами немцев простояли всю ночь во дворе Францишека Гала, рядом с нашей маленькой амбулаторией в Пшебраже. На следующий день Франек Житкевич в сопровождении Малиновского отправился с ними в Киверцы.
Вид погибших произвёл на немцев ошеломляющее впечатление. Францишек должен был подробно рассказать о ходе событий. В заключение инспектор Йеске поблагодарил прибывших за оказанную услугу и заверил Малиновского, что в ближайшее время должным образом отблагодарит уповцев. Таким образом, план был выполнен безупречно.
Уборка ржи и пшеницы подходила к концу. В окрестностях Пшебраже и соседних с нами польских деревнях уборка уже закончилась. Мы скосили сотни гектаров полей, но, несмотря на это, получили лишь половину тех запасов, которые нам были нужны на зиму. Нужно было подумать о восполнении недостающих запасов.
Однажды я вызвал к себе командира разведки Копровского и поручил ему обследовать поля, расположенные немного дальше от Пшебраже, на территориях, занятых уповцами. По моему мнению, сначала следовало совершить вылазку в окрестности Хопнева214, расположенного на расстоянии около пятнадцати километров от Пшебраже.
Уже на второй день после полудня Копровский доложил, что сразу за лесом, всего в четырёх километрах от Пшебраже, в кучах стоит сухое, готовое к сбору зерно.
В воскресенье до полудня мы созвали всех людей, располагающих каким-либо средством передвижения, и приказали им явиться на следующий день на пастбище у леса с инструментами, необходимыми для погрузки зерна.
То, что мы ни словом не обмолвились о косах или серпах, вызвало всеобщее удивление и породило целую череду самых невероятных догадок относительно целей и замыслов комендатуры Пшебраже. Мы намеренно не опровергали слухи, чтобы не раскрывать характер всей операции слишком рано.
Командиры роты и конной разведки получили приказ прикрывать работающих.
Ранее попечительский комитет рассмотрел вопрос о равном распределении зерна. Было решено раздать его всем, независимо от того, есть ли у них свои повозки или нет. Было установлено, что повозки будут возвращаться по одной, обозначенной дороге — мимо лесничества. Там должны были находиться представители комитета и распределять зерно по списку.
Каждый владелец повозки был обязан по очереди привозить одну повозку для себя, а вторую — для назначенной ему семьи.
На следующий день я сел на лошадь и поехал к месту сбора, где уже кишело солдатами и гражданским населением.
Согласно плану, три первые роты должны были окружить Хопнев с трёх сторон и держать деревню в оцеплении в течение всего дня. Если бы украинцы открыли огонь, деревню следовало взять штурмом. Четвёртая рота должна была составлять резерв, готовый прийти на помощь остальным ротам или повозкам, спешащим через лес из лагеря и в лагерь.
Вскоре после выхода первых рот из указанных районов до нас донеслись звуки выстрелов. Это была стычка, которую наши вели с патрулями бульбовцев, охранявшими украинское население, также занятое перевозкой зерна. Повозки украинцев развернулись и галопом помчались в сторону Хопнева.
Вскоре мы заметили в небе красную ракету. Это был сигнал о том, что роты, согласно плану, окружили деревню. Я дал знак, что можно выдвигаться. Огромная, километровая вереница повозок начала медленно погружаться в прохладную тень леса.
По прибытии на место мы заметили клубы дыма и пламени, поднимавшиеся над деревней. Укрывшиеся в хижинах бульбовцы встретили роты шквальным огнём, на что те, разумеется, ответили тем же. Деревня начала гореть, а бульбовцы отступили на север.
Люди загружали зерно с головокружительной скоростью. Десятки повозок непрерывно курсировали между полем и Пшебраже, запасы зерна росли. План обеспечения безопасности оправдал себя. За всё время сбора урожая ритм напряжённой работы ни разу не был нарушен.
Не было также ни одного случая, чтобы кто-то пытался обойти распоряжение комитета помощи. Все справедливо делили добытое зерно. Распределительная комиссия работала безупречно.
Через неделю работы на полях Винцентовки, Хопнева и Тростянца в Пшебраже не осталось ни одного дома, землянки или барака, перед которым не стоял бы внушительный стог. За одну неделю мы полностью решили проблему снабжения деревни хлебом на всю зиму.
Пшебраже превратилось в огромный амбар, заваленный кучами соломы.
Хуже всего было с помолом зерна. Правда, в деревне было сооружено несколько импровизированных «мельниц», приводимых в движение силой лошадей, но зерно, помолотое в этих примитивных жерновах, давало муку не самого лучшего качества. Нужно было как-то исправить это положение.
Ближайшая паровая мельница находилась в соседней с Пшебраже украинской деревне Озеро. С жителями этой деревни мы жили в самых лучших отношениях, даже в периоды наибольшего давления со стороны украинских фашистов. Жители Озера постоянно уверяли нас, что с их стороны нам не грозит никакой опасности. Позже мы убедились, что эти заверения не были пустыми словами. Мы старались поддерживать с ними как можно лучшие отношения, заботясь при этом о том, чтобы деревня не подверглась репрессиям со стороны банд за «братание с ляхами». В такой ситуации мы всегда были готовы прийти им на помощь.
По нашей просьбе жители Озера предоставили нам мельницу на время, необходимое для перемола зерна. Когда наконец мука оказалась в складах, мы вздохнули с облегчением. Голод перестал нам угрожать.
Вскоре после накопления запасов муки я получил ряд тревожных сообщений о совершенно другой опасности, которую мы не предвидели. На территории лагеря всё чаще появлялись люди в нетрезвом состоянии. Мы провели расследование, и оказалось, что в Пшебраже возникло несколько подпольных винокурен.
Мы начали жёсткую и решительную борьбу с этим явлением. Мы не могли позволить, чтобы какие-то антисоциальные элементы растрачивали с таким трудом добытое зерно. Лагерный карцер — небольшой, тёмный подвал — стал местом изоляции для тех, кто не смог удержаться от искушений. Это было идеальное место для размышлений о собственной легкомысленности, последствия которой могли обрушить несчастье на всех.
«Погребная терапия» оказалась эффективным лечебным средством. Самогонные аппараты исчезали один за другим, и вид пьяных людей в лагере стал редкостью.