У моего папы есть одна интересная особенность. Когда он делает что-то не так, всё равно получается как надо. Однажды он забыл в автобусе портфель с разными документами. А вечером к нам домой пришёл саксофонист Баевский, который этот портфель нашёл и вернул. Они с папой сразу подружились. А я теперь зову Баевского дядей Митей и даже был на его концерте.

Решил и я попробовать сделать что-нибудь не так. Говорят ведь: наследственность, гены… Вдруг получится?

И получилось! С первого же раза! Оставил в трамвае свой дневник, а его подобрала наша классная руководительница.

– Ну, Сорокин, – сказала она, возвращая дневник, – в моей практике это редкий случай. Бывало, что терялись дневники с двойками, это я могу понять. Но у тебя одна-единственная тройка, и та в прошлой четверти. Будь, пожалуйста, внимательней.

Результатом первого эксперимента я и сам не был доволен. Никакой пользы! Представить даже страшно, если б Людмила Александровна превратилась в друга нашей семьи и я бы звал её – тётя Лю-ся!..

Нужно было сделать ещё что-нибудь. Более неправильное.

Но вот что?

В голову ничего стоящего не приходило. Ну, запишусь я, скажем, в кружок оригами. Всем на удивление. Разумеется, там одни девчонки. С одной из них придётся подружиться. Мы вырастем и поженимся. И она всю жизнь будет мне вырезать из бумаги всякие объёмные цветочки…

Ну уж нет!

Решил я не ломать голову, а ждать подходящего случая. Не зря папа часто повторяет: «Жизнь горазда на сюрпризы!»

В понедельник сюрпризов не было. Во вторник тоже.

В среду я возвращался домой не в трамвае, а в троллейбусе.

– Троллейбус идёт в парк! – вдруг объявила кондукторша.

Пассажиры забеспокоились, заворчали. Появилось много свободных мест. Я сел у окна и представил себе этот парк, где отдыхают троллейбусы. Расправляют усы, стряхивают с себя электричество, потягиваются и разминают затёкшие сиденья. В парке тихо. Акация цветёт, тополями пахнет. Кондукторши не кричат, а переговариваются вполголоса и глядят на свои машины ласково, как на домашних животных…

– Мальчик! Мальчик, ты что, оглох? Приехали!

Кондукторша с укоризной смотрела на меня. Сумка на её животе брякнула мелочью.

Я вышел из троллейбуса. Тот проехал немного и остановился перед другим троллейбусом. Будто встал в очередь. Очередь была длинная, в два ряда. Её начало скрывал бетонный забор с колючей проволокой. В общем, никакой не парк, а троллейбусный загон.

Зато неподалёку обнаружился настоящий парк. Небольшой, но с колесом обозрения, правда, неработающим. Я побродил немного по песчаным дорожкам, прошёл парк насквозь и оказался у чугунных ворот. Здесь был главный вход. Или главный выход. А впереди, сквозь деревья, синела Нева.

На набережной стоял мальчишка и смотрел на Луну. Я встал рядом и тоже на неё посмотрел.

Вот это была Луна! Огромная, как в бинокле. Можно было даже разглядеть её материки и кратеры. Она висела над домами, тяжёлая, красная, и казалось удивительным, как небо держит такую громадину.

– Она красивая? – вдруг спросил меня мальчишка.

– Ага! Классная Луна! Ты что, слепой? Сам разве не видишь?

– Да, – ответил он. – Не вижу.

Я обернулся к нему. Мальчишка выглядел года на три, а то и на четыре младше меня. И он был в очках с невероятно толстыми стёклами.

– А очки тогда зачем?

– В них я различаю крупные предметы. Они как цветные пятна. Вот Луну различаю, вижу, что она круглая.

Мне стало неловко, что я ему грубовато ответил. Захотелось сказать что-нибудь ободряющее, но нужные слова не находились.

– А меня только что глухим обозвали, – вспомнил я. – Кондукторша в троллейбусе.

Мальчишка засмеялся:

– Хорошая компания – слепой и глухой! Меня Боря зовут. Расскажи мне про Луну?

– А что рассказать?

– Что знаешь.

– Ну, Луна – это спутник Земли. На ней полно пыли, потому что пылесос лунатики ещё не изобрели. В прошлом веке туда летали американцы, а в позапрошлом – барон Мюнхгаузен. У Луны есть светлая сторона – та, на которую ты смотришь. А есть ещё тёмная сторона. Круглые сутки там тьма тьмущая, и что на этой тёмной стороне происходит, никому не известно. Один пацан угнал с космодрома не запертую ракету, чтобы туда сгонять, но ещё не вернулся.

Мой новый знакомый Боря вдруг перестал хихикать и спросил:

– Он был слепой?

– Почему слепой?

– Ну как ты не понимаешь! Слепым же всё равно, тёмная это сторона или светлая. Другие не осмелились, а пацан смог! Правда же?

– Пожалуй… – ответил я, слегка растерявшись.

К нам подбежала запыхавшаяся тётенька с продуктовым пакетом, из которого, как рычаг, торчал жёлтый батон.

– Боренька, прости, мой дорогой! – запричитала она. – Очередь в кассу просто немыслимая! Пятница, конец недели, все ринулись в магазин! Ты не скучал? – она подозрительно осмотрела меня с головы до ног и взяла сына за руку. – Мальчик тебя не обижал? Ну пойдём, пойдём, пора ужинать.

Боря сразу погрустнел и послушно побрёл за ней, опустив голову. Вдруг остановился, обернулся в мою сторону и спросил:

– А он вернётся, этот слепой пацан? Как ты думаешь?

– Думаю, вернётся, – сказал я, чтоб его не расстраивать. И потом, когда они уже были довольно далеко, крикнул вдогонку: – Вернётся, Борька! Обязательно вернётся!

И что удивительно, я был абсолютно в этом уверен!