— Отойди, Болдук!

Ты пытаешься отогнать моего кота, словно завидуешь ласкам, которые я ему обещаю. Я в знак протеста позволяю ему сесть на листья, разложенные на столе.

— Оставь его, Антуан. Мне нравится твой толстый кот!

— Да, я вижу! Обычно он убегает под кровать, как только в «Мон-Фортин» появляется посторонний. Но тебя, Элиза, он, наверное, уже встречал в другой жизни…

Элиза…

— У кошек их семь, не забывай!

Я улыбаюсь. Ты рассказывал мне, не вдаваясь в подробности, что твой отец подобрал его чуть больше десяти лет назад. Его звали Болдук, он потерял своих хозяев, и твоя мама сразу же его усыновила.

Я знаю, что мой кот меня не выдаст. Он может приходить ко мне за лаской сколько угодно — как ты можешь себе представить, разве он не спал в моей постели, когда был котенком? Он мой, навсегда!

И слышать, как он так мурлычет, прижимаясь ко мне, даёт мне мужество, которое мне нужно, чтобы продолжать.

Мы сидим с тобой за гостиным столом. Тихо и сосредоточенно. Рядом друг с другом, но ты не сделал ни одного неуместного движения, едва ли - ты слегка коснулся моей руки, протягивая мне ручку, или моего бедра, поддвигая свой стул, чтобы мы могли прочитать слова, которые ты набросал своим аккуратным, почти женственным почерком, с аккуратными завитками и кружочками вместо точек над «i.

Мы сидим уже тридцать минут, а с листовками для завтрашней демонстрации дело почти не сдвинулось с мертвой точки. Впрочем, эти клочки бумаги и не нужны, чтобы привлечь людей. После штурма ректората ты рассказал мне, что сегодня днём по улицам Руана шествовало более десяти тысяч студентов. И завтра утром всё повторится!

Я поднялась пешком до Мон-Фортина. Целый час ходьбы от центра города. Я сдерживала слёзы, погружаясь всё глубже в лабиринт наклонных улочек, откуда открывался вид на покрытые лесом склоны холмов. Мне не удалось определить точное место, где грузовик съехал с дороги, где ели манили нас, словно рождественские сирены, где погиб Стиви. Возможно, с тех пор эту ель срубили и построили на её месте один из тех современных домов, таких же кубических и плоских, как гробы.

Ты оставил ворота Мон-Фортина открытыми, высматривал меня из окна веранды. У меня сжалось сердце, когда я вошла в парк. Это был третий раз, когда я входила сюда, к своему злейшему врагу. К человеку, который придавал смысл всему, что я воображала, планировала и на что надеялась на протяжении многих лет.

Вернуться. Наказать.

Я видела, как ты не спускаешь с меня глаз, пока я шла по аллее. Я надела простое платье в цветочек под ультракороткую замшевую куртку. Волосы распущены. Розовый опал колыхался на моей груди. Полагаю, именно таких девушек ты мечтаешь целовать. Раздевать и обладать ими. Девушку, которую ты представляешь себе необычной и независимой, чья нотка фантазии в одежде позволяет надеяться на оригинальную личность.

— Я знаю, — наконец отвечаешь ты мне. — Я знаю о кошках всё, представь себе! Моя мама их разводила! Но это уже в прошлом, её ангорский период, они все сбежали.

Ты смотришь на деревья в парке с улыбкой, словно там до сих пор прячутся какие-то драгоценные коты. И снова у меня возникает ощущение, будто я снова переживаю ту роковую рождественскую ночь. Срабатывающая сигнализация, наша безумная гонка — Карим, Нина и я, а Стиви — на полном газу.

Твоя рука впервые касается моей под предлогом того, что мы одновременно гладим Болдука.

— Ты попала в странную семью, Элиза, лучше сразу предупрежу. Несмотря на всё это (ты неопределённым жестом указываешь на парк, дом, панораму), я здесь никогда не чувствовал себя как дома.

Я догадываюсь, что настал момент для твоих откровений, и заранее знаю, что они мне не понравятся. Потому что все плохое, что ты расскажешь мне о своей семье, ничего не изменит, потому что твои ласки на кончиках моих пальцев — это первый раз, когда я позволяю парню так прикасаться ко мне, — не вызовут у меня смятения. Потому что как бы ты ни старался сыграть роль застенчивого раскаявшегося, готового отречься от своего происхождения, ничто не заставит меня свернуть с моего пути.

— Я не люблю эти деньги, — заявляешь ты своим мягким и спокойным голосом.

Даже гнев у тебя напоминает доклад отличного ученика.

— Я ненавижу эти бабки, хотя и знаю, что это похоже на каприз богача. Я всегда знала свою мать депрессивной, неспособной ни на малейшую доброту и не интересующейся ничем, кроме своих проблем. Каких проблем, кстати? Моя младшая сестра презирает весь мир, за исключением тех, у кого денег ещё больше, чем у неё. Она сейчас в такой фазе: Франции мне мало, а тех, кто здесь добился успеха, мы не любим. Пусть она мне объяснит, чего же она вообще добилась в своей жизни! Что касается моего отца, я не знаю, что хуже. То, что он изменяет моей матери, даже не пытаясь это скрыть? Или то, что он готов пожертвовать всем ради своих амбиций? Он якобы большой босс в сфере социальной помощи, но только посмотрите, как он говорит о бедности у нас дома. Помощь? Деньги, выброшенные в бездонную яму! Но он никогда не скажет этого публично, тем более с тех пор, как занялся политикой. Как только я затрагиваю эту тему, он называет меня наивным или мелким придурком. А ведь, судя по всему, он был довольно компетентным и целеустремленным социальным работником, когда только начинал, до того как женился…

Компетентным и целеустремлённым? Если бы я только могла раскрыть тебе то, что знаю, Антуан. Твои пальцы всё время теряются в шерсти Болдука, играя в прятки с моими.

— Может, я тоже закончу как он, может, все наивные мелкие придурки заканчивают как большие придурки. Тебе не хочется сбежать, Элиза?

Это новое имя удивляет меня каждый раз. Я не должна ничего выдать.

— Нет, Антуан… Ты не такой, как они, это видно.

Это правда, это видно, ты не такой, как они, я ничего не имею против тебя. Ты всего лишь инструмент моей мести. Средство. Ты — не более чем острое оружие, которое я всажу в нужный момент.

— А ты? — спрашиваешь ты. — Твоя семья?

— О, тут не о чем говорить. Я выросла в пригороде. Я люблю свою семью, в отличие от тебя, но всё равно сделала всё, чтобы больше не жить с ними. Сложно сбежать из этого района.

Твоя рука обхватила кончики моих пальцев. Болдук воспользовался моментом, чтобы ускользнуть.

— Это то, что мне в тебе нравится. Ты… ты настоящая! Ты — первый настоящий человек, которого я встретил. И самая красивая. Это тоже правда.

Не знаю, способна ли я покраснеть по команде. По крайней мере, я пытаюсь. Румянец от стыда и от застенчивости, наверное, похожи. Мои пальцы выскальзывают, пытаясь вырваться. Мой взгляд останавливается на разбросанных листовках, которые почернели больше от выпавших у Болдука волосков, чем от написанных на них слов.

Я кокетничаю.

— Разве мы не пришли сюда работать? По-настоящему?

Ты отбрасываешь листки тыльной стороной ладони. Наклоняешься, чтобы поцеловать меня.

Не так быстро, Антуан…

— Только на секунду… у тебя… у тебя… есть туалет?

— Конечно же, нет! У Видам мы не опускаемся до таких тривиальных занятий!

Я улыбаюсь и встаю.

Пойду посмотрю. Я ласково глажу твою щеку, прежде чем отойти.

— Когда я вернусь, я хочу, чтобы ты уже нашел формулу, которая выведет пять миллионов человек на улицы против плана Жюппе!

* * *

— Нет, Болдук, уходи, я должна пойти одна!

С сожалением отгоняю своего кота. Бедняга, я вижу его три раза за двенадцать лет, а уже снова его отталкиваю. Открываю дверь в подвал, спускаюсь по лестнице при свете одного лишь вентиляционного отверстия. Его достаточно, чтобы осветить подвал слабым светом. Сначала я разглядываю верстак, инструменты для ремонта и садоводства. Спускаюсь ещё на несколько ступенек. Мне кажется, что я знаю этот гараж наизусть — столько раз представляла его в голове. Количество ступенек, мешки с землёй, сложенные на полках, лопаты и грабли, прислонённые к стенам… три машины, одна из которых с чёрным кузовом, накрытая брезентом…

Наконец я останавливаюсь, охваченная чувством головокружения.

Пространство передо мной пусто. В гараже больше нет ни одной машины под брезентом, ни одного чёрного «Вольво, - только «Мерседес» и «Мини Купер» Роуз-Анны.

Я переживаю шок. Я не была к этому готова. Мой последний визит был шесть лет назад. Видам уже двенадцать лет назад ездил на этой машине. Она, без сомнения, ушла на свалку — в этом нет ничего необычного: люди предпочитают новые машины, когда у них есть средства их менять. Только вот с исчезновением «Volvo Black Star» исчезает и последнее доказательство. Как теперь доказать, что машина, сфотографированная рядом с телом мамы на объездной дороге под пешеходным мостом у дома «Сорано» — чёрная «Вольво» с номерным знаком 5265 JD 76 — действительно стояла в этом подвале шесть лет назад? Фотографии, сделанной Ниной, будет недостаточно…

— В подвале нет туалета, — раздаётся голос за моей спиной.

Антуан…

Я сразу вспоминаю, как Консуэло выгнала меня из Мон-Фортина в день своего дня рождения. Ты тоже так поступишь?

— Мы прямо сейчас выкопаем яму в глубине парка, — с юмором уточняешь ты, словно мои «исследования» у тебя дома не беспокоят тебя больше, чем это.

Я пытаюсь дать неуклюжее объяснение.

— Э-э… я смотрела на машины. Я… Я фанатка… Мой отец обожает красивые машины. Знаешь, в наших районах парни мечтают только об этом и о футболе.

— И не только в наших районах. Мой отец тоже любит. Ну, не футбол. Но машины — да…

— Какие у него были машины?

Ты смотришь на меня как-то странно, но, может, это просто потому, что ты ненавидишь всё, что ездит, имеет двигатель и шумит. И что ты даже не мог себе представить, что будешь вести со мной такой разговор.

— Уже не очень хорошо помню. 205 GTI, кажется. Тот «Мерседес. - И давным-давно ещё и «Вольво» 244…

Я притворяюсь восторженной девочкой.

— Volvo 244! Один из моих двоюродных братьев отреставрировал такую! У него её больше нет?

— Нет… Шесть лет назад у нас была кража со взломом. Именно в тот день сбежали кошки моей мамы, а машину моего отца помяли. По крайней мере, я так думаю. В любом случае, он от неё избавился.

Надеюсь, мне удалось скрыть своё удивление. Volvo Black Star, помятая во время ограбления? Невозможно! Ни я, ни Нина к ней не прикасались. Видам солгал. Своей семье. И полиции тоже? Почему? Потому что он испугался? Он наверняка знал, кто я такая, и, следовательно, зачем я сюда пришла. Он хотел избавиться от этой машины… потому что боялся, что я расскажу, и полиция начнёт расследование? Что бы они нашли на бампере его «Блэк Стар»?

Ты кладёшь обе руки мне на талию.

— Какая разница, что там с этой машиной, да?

Я понимаю, что поспешила, что в очередной раз проявила неосторожность. Ты наивен, Антуан, но не глуп. У меня нет выбора. Я поворачиваюсь и нежно прижимаю свои губы к твоим. Мои груди прижимаются к твоему торсу, мой живот слегка касается твоего — как раз настолько, чтобы почувствовать твое желание.

— Пойдем, — шепчешь ты. — Не здесь, здесь мрачно!

Ты тянешь меня за руку, заставляя подняться наверх. Я бросаю последний взгляд на подвал — слишком пустой, слишком аккуратный, слишком…

Я замечаю, спрятанный за инструментами, старыми папками, цепями для шин и фонариками, странный подсвечник. Я не отрываю взгляда от серебристого металла.

— Что это?

Ты следишь за моим взглядом.

— Менора. Семисвечник, если хочешь. Это от моей прабабушки по материнской линии. Я её никогда не знал, как ты и догадываешься. Я не более еврей, чем ты, это было четыре поколения назад. Но во время войны хватало одной капли крови…

* * *

Мы оставили листовки разложенными на столе. Ну и ладно, к черту революцию. Ты захлопнул дверь своей спальни перед носом Болдука, который, тем не менее, очень хотел войти. Ты сел на край кровати, не решаясь лечь, не решаясь погладить простыню ладонью, чтобы пригласить меня. А я осталась стоять, разглядывая твою комнату. Насколько я помню, шесть лет назад она была гораздо менее убранной. Я подозреваю, что ты прибрался в преддверии моего визита. Листы бумаги были слишком поспешно сброшены в мусорное ведро, слишком высокие стопки книг грозят обрушиться, из ящика торчит носок, который, без сомнения, вместе с остальной грязной одеждой был вынужден там спрятаться.

Ты мне кажешься милым. Но я не должна поддаваться этим чувствам.

— Присядь рядом со мной, — наконец осмеливаешься ты попросить меня. У меня… у меня есть подарок для тебя.

Я сажусь. Ты наклоняешься к ящику прикроватной тумбочки и достаёшь оттуда ещё нераспакованный телефон Motorola GSM. Я на полсекунды теряю дар речи, а потом искренне протестую.

— Ты шутишь? Это стоит целое состояние. Я не могу это принять.

— Мне подарили два таких на прошлое Рождество. Видишь, как мы общаемся в семье. Мне было бы приятно, если бы ты приняла этот. Это важно. Для… Для революции! Мы должны быть на связи постоянно. Это азы взаимоотношений между двумя активистами…

Я сжимаю пластиковый чехол между пальцами, смотрю на телефон, а потом осторожно кладу его на кровать.

— Спасибо.

— Спасибо тебе за то, что ты здесь.

Ты целуешь меня, целуешь с незнакомой мне страстью, но я знаю, что моя кровь должна оставаться холодной, как у змеи.

Ты нежно нажимаешь на мои плечи и, словно нежный рестлер, опрокидываешь меня на кровать.

Моё сердце не должно поддаваться панике. Мои мысли не должны мчаться вперед.

Ты снова целуешь меня — в щеки, в шею, твои руки проскальзывают под моё платье.

Мои чувства не должны ускользать от меня, я должна всё контролировать — и дрожь в шее, и затвердевшие кончики груди.

Ты спускаешься вниз, целуешь мой живот, цепляешься за мои бёдра.

Я не должна дать вырваться всем этим суматошным бабочкам в моём животе. Твои руки скользят вверх и вниз по моим ногам, укутанным в шерсть. Я должна контролировать это желание, я не должна позволить этой неизвестной сладости захлестнуть меня, я занималась любовью только один раз, на Лугу, с проезжим парнем, которого не любила, чтобы избавиться от этого первого раза, чтобы не отдать его тебе. Моя шерстяная кожа скользит по моим бедрам, скатывается комочком на лодыжки, кружится где-то по комнате, твои губы снова нашли мои губы, твои руки не решаются проникнуть под мою кружевную одежду.

Мой мозг должен собраться с мыслями, я должна спасти то, что можно спасти, дело срочное, я должна разделить всё на два герметичных отсека. В один из них поместить мою месть, мою ненависть к Видамам, мою судьбу, мой замысел — всё то, что делает меня женщиной, которая не привяжется ни к чему и ни к кому.

И как только эта половина моего мозга заперта на замок

Поцеловать тебя.

Ты удивлён моей внезапной смелостью.

Моё платье взмывает над головой, твоя рубашка развевается, а потом падает на пол. В твоей комнате снова беспорядок. Ты швыряешь свои штаны послушного мальчика и оба носка.

Ты смотришь на меня в оцепенении, как мальчик-подросток перед своим первым бикини.

Наверное, в твоих глазах я не кажусь красивой.

Ты произносишь неслышные, невыразимые слова, глупости, продиктованные порывами тела, а не сердца.

Я не должна их слушать, а те, что всё же доходят до меня, те, что рифмуются со словом люблю, — их я тоже должна бросить в мешок, который в конце концов утонет в Сене.

Ты говоришь и одновременно пожираешь меня, ты ласкаешь меня и одновременно расстегиваешь, ты довольно ловкий для неопытного, всё твоё тело опирается на меня, ты довольно жёсткий для застенчивого.

Я не должна поддаваться головокружению, я не должна скатиться в пустоту.

И все же я приглашаю тебя, я молюсь, чтобы все поскорее закончилось. Ни один Бог меня не слышит. Ты довольно вынослив для новичка.

И когда, наконец, ты позволяешь своему желанию взорваться во мне, словно пораженный током любви, ты опускаешь голову на мою грудь и плачешь.

Я не должна позволить этой сладкой эйфории овладеть мной, я не должна терять пальцы в шелке твоих вьющихся волос, я не должна прикоснуться губами к твоей влажной коже, я не должна хотеть повторить это, я не должна привязываться, я не должна…

Мои руки умудряются схватить книгу с тумбочки. Я сбрасываю девять других, сложенных на ней, но хватаю ту, у которой корешок красно-золотой. Шум даже не заставляет тебя вздрогнуть. Ты мягко поворачиваешься, прижимаешь щеку к моей шее, подбородок — на мой живот, откуда открывается полный вид на мою грудь, а рука, словно лук, лежит на моем животе.

— Это так странно, — говорю я. — В детстве у меня была такая же.

— Я тебя люблю!

Я улыбаюсь.

— Я серьезно. Точно такая же. Сказки Андерсена. Издание 1949 года. А ты знаешь, откуда у тебя твоя?

Ты целуешь нижнюю часть моей шеи, а твоя рука играет «Четыре сезона.

— Не знаю, она у меня всегда была…

В очередной раз это совпадение кажется мне невозможным. Эту книгу мне подарила бабушка. Почему ты получил такую же, в том же возрасте, что и я? В очередной раз ты переворачиваешь мои представления.

— Из всех историй какая тебе нравится больше всего?

Это ловушка? Мне рассказать о Мальчике-спальчике и Мае, королеве летающих существ? Или о Гадком утёнке? О Русалочке? О Девочке со спичками? О Принцессе на горошине? Об Элизе и диких лебедях?

— А мне, — говоришь ты, видя, как я колеблюсь, — нравится «Храбрый оловянный солдатик.

Ты целуешь один из моих сосков.

— Тебе не кажется, что они похожи на нас? Одноногий солдат влюбляется в танцовщицу, которая балансирует на одной ноге. Он думает, что у неё такой же недостаток, как у него, и убеждает себя, что она станет идеальной женой. Он и не подозревает, что она еще совершеннее, чем он думает.

Ты целуешь мой второй сосок. Я должна что-то ответить, быстро. Иначе все мои решения, спрятанные в запертом на замок сундуке моих мыслей, вырвутся наружу.

— Ты действительно хочешь, чтобы мы закончили как они?

— Сгореть вместе в дровяной печи. Чтобы от нас остались лишь блестка и свинцовое сердце? Почему бы и нет?

Почему бы и нет, действительно… Но ты ошибаешься, Антуан, это ты — танцовщица, а я — бесстрашный солдат со свинцовым сердцем! Мне нужно сейчас одеться. Мне нужно придумать, как будет развиваться мой план дальше. Мне нужно найти другие улики, раз Видам избавился от чёрной «Вольво. - Мне нужно…

Я слышу шаги в коридоре.

А ты нет, слишком погружённый в свои мысли, слишком сосредоточенный на оттачивании своих поцелуев, на совершенствовании своих прикосновений.

Я выпрямляюсь. Кто-то идёт по ту сторону двери.

— Что ты делаешь?

Я выпрыгиваю из постели, совершенно обнажённая. Мои ступни чуть слишком громко стучат по паркету.

— Подожди меня, Антуан. Я сейчас вернусь.

— Куда ты идёшь?

Я не отвечаю тебе, а просто тяну за простыню и укутываюсь в неё. Поворачиваю ручку, выхожу и закрываю за собой дверь.