Я вхожу на самый верхний ярус аудитории «Аксельрад. - Шестьсот мест — самая большая аудитория на всем кампусе. Он забит до отказа, словно на сцене должен выступить Принс. Студенты сидят даже на лестницах, стоят в проходах. Повсюду разбросаны листовки, на каждой стене приколоты плакаты, а широкое транспарант, растянутое по всей сцене, сообщает о программе дня.

25 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА – УНИВЕРСИТЕТ В БОРЬБЕ

Я понимаю, что утром занятий не будет. У меня впереди всё утро, встреча с Валери Пети назначена только на начало дня. У неё дома. Мне даже не пришлось оправдываться: как только я позвонила, она спросила, не успев я сказать ни слова: - Это чтобы посмотреть дом? - Я просто ответила: - Да. - Сегодня. В половине третьего.

Я ставлю сумку с учебниками и сажусь на последнюю ступеньку лестницы. Места, по сути, нет, но мы как-то втискиваемся. На сцене я насчитываю всего три стула, которые, по всей видимости, занимают три лидера, избранных открытым голосованием на последнем общем собрании.

Первый — худой парень, который тонет в большом красном свитере, второй — симпатичный бородач в такой помятой одежде, что кажется, будто он спал здесь и только что проснулся,

третья — рыжеволосая и очень бледная девушка в шароварах и просторной африканской тунике.

- Худенький» первым берет слово.

— Товарищи, — кричит он, — мы одержали первую победу. Прямо сейчас пятнадцать наших товарищей оккупируют ректорат в Руане!

Новость встречают бурными аплодисментами.

— Они провели там ночь, — продолжает «Худенький. — И мы не сдвинемся с места, пока Байру не вернёт нам наши миллионы.

Новая волна оваций. У «Худенького» мощный голос, словно его худое тело — лишь полая труба мощного музыкального инструмента. Наконец-то я тебя вижу,

Антуан. Ты стоишь рядом с первым рядом и внимательно оглядываешь аудиторию. Как только кто-то поднимает руку, ты что-то записываешь в свой блокнот. Я понимаю, что тебе поручено фиксировать заявки на выступления во время общего собрания, а затем распределять их.

А пока «Худенький» ещё не закончил.

— Но мы не остановимся на требовании этих 12 миллионов, товарищи! Сегодня Франция смотрит на нас. Мы — первые студенты Франции, которые поднялись на борьбу. Завтра за нами последуют все университеты, и не только университеты. Осень будет жаркой для Ширака! Через две недели будет объявлен план Жюппе. А вместе с ним — разрушение всего того, за что до нас боролись столько товарищей. Я говорю о демонтаже системы социального обеспечения, о приведении пенсий государственных служащих в соответствие с частным сектором, о ликвидации специальных пенсионных режимов…

Речь Бриндиль, похоже, будет продолжительной. Рядом со мной, у дверей аудитории, студенты заглядывают, вдыхают атмосферу, слушают минутку, задают несколько вопросов ближайшим слушателям: - А когда, они сказали, возобновятся занятия?, - а потом уходят. Шум в вестибюле не мешает сосредоточиться сотням других собравшихся студентов.

- Бриндиль» продолжает своё выступление, но с тех пор, как он заговорил, поднялось ещё около пятнадцати рук, и ты все их отметил. Я понимаю, что общее собрание продлится часами, если все будут говорить так же долго, как первый оратор. - Худенький» всё же заканчивает, отдав дань уважения пятнадцати товарищам-сопротивленцам из ректората. Громкие аплодисменты! Ты ждёшь, пока они утихнут, чтобы предоставить слово второму студенту на трибуне.

Бородач не спеша затягивается сигаретой, а затем усталым взглядом устремляет его на «Бриндюля.

— Нам плевать, Макс. Мы же не бакалейщики. В нашем возрасте мы не станем считать миллионы, ни пенсионные баллы, и тем более возмещение за лекарства, которые позволяют фармацевтическим компаниям быстрее нас убить. Нужно свергнуть всю эту систему!

Аудитория колеблется, разделившись во мнениях.

Несколько возгласов «ура, - несколько свистов.

- Худенький, - явно обидевшись на то, что его назвали бакалейщиком, пытается ответить, но ты даёшь ему понять, что его время истекло. Если он хочет ответить, ему нужно поднять руку и дождаться своей очереди — перед ним уже запросили слово пятнадцать человек. Макс Бриндиль слушает и извиняется с покорностью.

Пристально вглядываясь в ряды, ты наконец заметил меня на самом верху аудитории. Ты подарил мне свою самую прекрасную улыбку и кивнул головой спуститься. Я принимаю свой самый сожалеющий вид. Невозможно подойти к тебе, Антуан, я же не буду толкать всех и вести себя как привилегированная…

Рыжая девушка в этническом наряде продолжает, словно то, что только что рассказал второй оратор, не представляло никакого интереса.

— Товарищи, вы помните, что нам обещал Ширак?

— Ешьте яблоки! — кричат несколько студентов, сидящих вдали от меня, вызывая истерический смех у выхода.

Поближе девушка с пирсингом в носу спрашивает свою подругу достаточно громко, чтобы весь ряд услышал: - Мы действительно обязаны называть друг друга «товарищами»? - Но не настолько громко, чтобы их пересуды были слышны с трибуны. Рыжеволосая девушка в этническом наряде продолжает задавать вопросы и давать ответы.

— Ширак обещал нам сократить «социальный разрыв»! (она делает паузу, словно набираясь сил перед прыжком) А теперь, что он нам представляет вместе с планом Жюппе, так это «социальный счет»!!!

Тишина, затем несколько немного натянутых аплодисментов, несколько смешков. Ты спешишь предоставить слово следующему оратору. Выступления следуют одно за другим: то более, то менее краткие, то более, то менее восторженные, то более, то менее повторяющиеся, почти все встречают овации шестисот слушателей. Среди студентов затерялся молодой преподаватель. Ему, наверное, всего на десять лет больше, чем нам. Сначала он извиняется за то, что отнимает время, обещает быть кратким, горячо поздравляет нас и уверяет, что весь преподавательский состав на стороне студентов, что нужно продолжать, не сдаваться, что ему очень жаль, не может остаться, ему нужно закончить статьи, у него важные встречи, очень плотный график, но теперь дело за вами. И он встает, заставляя всех, кто стоит рядом с ним, тоже встать, словно надоедливый тип, покидающий кинозал посреди фильма.

— У тебя пинг-понг или аква-пони? — бросает Макс «Худенький» с нижней части трибуны, как раз в тот момент, когда доцент выходит из аудитории.

Молодой преподаватель покидает общее собрание под смех и свист. Ты делаешь вид, что расстроен — ведь это была не очередь Макса выступить. Но между уважением к демократии и хорошей шуткой…

Выступления следуют одно за другим, многие перебивают друг друга, все поняли, что это лучший способ выиграть в «аплодисметре. - Один особенно смелый студент медицинского факультета, напротив, осмеливается плыть против течения: Руан — единственный университет, где идет забастовка. Пока в аудиториях переделывают мир, студенты других вузов занимаются учебой. А у Руана и без того не самые блестящие показатели в рейтинге… Он хочет сдать вступительные экзамены в конце года, не стесняется в этом признаться, и считает, что забастовка — это как выстрел себе в ногу!

Я ожидаю, что его засыпят ругательствами и оскорблениями, но, вопреки всем ожиданиям, как только раздаются первые свистки, Макс Ла Бриндил и его подруга на трибуне делают широкие жесты, пытаясь их успокоить. У каждого есть право высказаться! Ты тоже, Антуан, кричишь во всю глотку: мы уважаем мнения всех, но быстро передаёшь эстафету следующему в своём списке.

И ты поднимаешь глаза в мою сторону, чтобы тщательно следить за тем, что я всё ещё здесь и не пропускаю ни одного твоего жеста, ни одного твоего быстрого и точного решения, ни одного твоего нахмуривания бровей. Спокойный, эффективный, взвешенный. Как будто ты играешь в спектакле только для меня, а остальные шестьсот не имеют значения.

Иногда это комедия. Последний, кому ты даёшь слово, встаёт — его зовут Жюльен, и ему нечего сказать.

— Я просто поднял руку сорок минут назад, — объясняет он, — на всякий случай… Но нет, пока всё в порядке, я согласен практически со всем.

Ты не можешь удержаться от того, чтобы вмешаться.

— Тогда побыстрее. За тобой ещё семнадцать желающих выступить.

— А…

И Жюльен снова поднимает руку.

— Чего тебе нужно? — настаиваешь ты.

— Ну, чтобы ты снова внес меня в список. На восемнадцатое место. На всякий случай…

И мы продолжаем. После того как ещё пять студентов и студенток рассказали о своих повседневных тяготах, пожилой мужчина наконец-то получает право выступить. Он — активист CGT, работает во «Франс Телеком, - кратко извиняется, а затем долго рассказывает о слиянии борьбы, о товарищах из EDF, SNCF и «Ла Пост, - которые готовы присоединиться к нам. Впервые со времён послевоенного периода FO и CGT пришли к согласию. Если мы объединимся, почта больше не будет доставляться, мусор не будет вывозиться, поезда не будут ходить — ничего не будет, страна окажется парализована…

На трибуне бородач придавил окурок носком ботинка и вышел из аудитории, бормоча: - Пока, придурки. - Я не совсем понимаю, почему он так реагирует, да и что только что рассказал этот активист. Мне этот призыв к гражданской войне кажется немного сюрреалистичным. Я просто спрашиваю у своего соседа, крепко сложенного студента факультета спорта и физической культуры, что такое FO и CGT — не столько потому, что мне хочется это узнать, сколько потому, что знаю, что ты не спускаешь с меня глаз, и хочу заставить тебя завидовать до смерти.

Снимаю шляпу, Антуан, тебе всё-таки удаётся снова сосредоточиться. Ты обращаешься к «Худенькому» посреди трибуны.

— Твоя очередь, Макс, ты хотел отреагировать на слова Лео, сказанные час назад, в начале общего собрания. Но поскольку он только что ушёл, я предлагаю сэкономить время и пропустить твою очередь.

Увидев, как на тебя смотрит Макс, ты не настаиваешь. Парень в красном свитере не зря ждал целый час и никогда не испытывает недостатка в идеях. И вот он снова пускается в длинный анализ роли просвещённых элит по отношению к эксплуатируемым народным массам.

Ты благоразумно ждёшь, пока он закончит. Я замечаю, пока Макс выступает, и как и с самого начала общего собрания, что подавляющее большинство из шестисот студентов остаётся сосредоточенным. Лишь немногие покинули аудиторию. Значительная часть даже делает заметки. Должен признать, что за час общего собрания я узнаю о гражданственности больше, чем за пять лет уроков обществознания в «Камиль-Се. - И общие собрания не только учат политике: на них мы больше отрабатываем устную речь, чем во время докладов, теоретизируем об истории, экономику, социологию, учимся расшифровывать различные уровни дискурса… Я начинаю понимать, почему Байру, Жюппе и Ширак не хотят возвращать нам эти миллионы. Университет — это машина, придающая политическое сознание целому поколению, в то время как они, несомненно, мечтают управлять лишь стадом овец.

Парень из факультета спорта, сидящий рядом со мной, кладет руку мне на колено. Он ещё меньше меня разбирается в профсоюзах, но, похоже, не против, чтобы мы вместе готовились к экзамену. Я с обиженным видом снимаю его блуждающую руку, и спортсмен краснеет, как ребёнок. Я встаю, простите, извините, спускаюсь по ступенькам, стараясь не растоптать всех, кто там устроился.

Это занимает чертовски много времени. Достаточно, чтобы тебя заставить понервничать, тем более что ты только что объявил, что уже 11 часов, что выступления закончились и нам предстоит приступить к составлению резолюций и листовок. Кто хочет этим заняться?

Никто не рвётся…

Мне осталось спуститься всего несколько ступенек и перешагнуть через дюжину студентов, прежде чем я доберусь до тебя, когда вдруг твой взгляд резко отрывается от кончиков моих грудей, за нежным покачиванием которых ты следил уже добрую минуту.

Ты наклоняешься к своей сумке и достаёшь из неё… свой мобильный телефон! Ты, наверное, единственный в аудитории, у кого он есть. В глазах всех ты будешь выглядеть как буржуа — которым, кстати, и являешься! — но в этот момент тебе плевать, ты просто кричишь: - О, черт! - а потом протягиваешь свой мобильник Максу «Худенькому. - Ему требуется некоторое время, чтобы понять, где микрофон, а где наушник, а потом все видят, как его лицо бледнеет. Когда он разговаривает, он становится ещё бледнее, чем рыжая девушка рядом.

Никакие правила ведения дискуссии больше не действуют, и он кричит, задыхаясь.

— Префект приказал CRS штурмовать здание! Они ворвались в ректорат. Некоторые из наших товарищей, которые его удерживали, получили ранения!

Сначала в аудитории воцаряется ошеломление, а затем по рядам проносится ветер гнева.

На улицу! На улицу!

Я смотрю, как аудитория опустела за считанные секунды, и меня охватывает уверенность.

Революция только что началась.

* * *

Мой бедный Антуан, революция началась без тебя.

Мы остались в аудитории одни. Я не сдвинулась с места, а ты, чтобы не следовать за товарищами, сослался на то, что взял на себя обязательство составить текст листовки.

— Один больше или меньше на улице, — оправдывался ты, — ничего это не изменит. Но если никто не найдёт времени, чтобы написать, чего мы требуем…

Ты подходишь ко мне, не решаясь прикоснуться, словно простое прикосновение к моей коже может обжечь тебя. Ты больше запинаешься, чем спрашиваешь:

— Ты… Ты действительно учишься на филологическом факультете?

— Да.

— Наверное, ты лучше меня справляешься с французским.

— Возможно.

— Не хотела бы ты… э-э, помочь мне составить листовки?

— Если хочешь. У меня есть одно дело в начале дня, но потом я свободна.

— Тогда сегодня вечером? Заходи ко мне, если сможешь, у меня есть компьютер и принтер.

— А твои родители?

Так сказала бы любая, любая студентка, даже очень влюблённая в тебя, если бы она не знала, что у твоего отца сегодня вечером заседание в качестве председателя областного совета, что твоя сестра Консуэло уехала на три месяца по программе «Эразмус» в Глазго, а твоя мать уже пять недель находится в доме престарелых.

— Моих родителей не будет. Там только горничная, которая заходит, чтобы убрать, приготовить еду и уходит. Понимаешь, ты окажешься в доме буржуа. Если хочешь, пойдем к тебе.

— У меня нет своего дома.

Мой бедный Антонио, ты так выглядишь, будто стыдишься денег своего папы. Я бы никогда не подумала, что так легко сделать из тебя марионетку и дергать за ниточки.

Ты спешишь согласиться, боясь, что я передумаю.

— Тогда договорились на 8 вечера? Улица Мон-Фортин, не пропустишь — это самый большой дом в квартале, настоящий бункер, его видно за километры, но чтобы туда попасть, нужен пропуск министра.

— Ладно.

— Кстати, ты мне не сказала, как тебя зовут?

Конечно, я была готова к твоему вопросу.

— Элиза.

Однако я не ожидала твоего ответа.

— Элиза… Как Элиза и дикие лебеди из сказки Андерсена?

Только сейчас я вспомнила ту книгу «Красный и Золотой» на твоем прикроватном столике. Ты выглядишь так же удивлённым, как и я, этим новым совпадением; наверное, ты видишь в этом знак судьбы.

В конце концов, это ещё больше облегчит мне задачу.

И это мне понадобится.

Шесть лет спустя я победила.

Спустя шесть лет я снова войду в Мон-Фортен.

На этот раз одна.

Я не повторю ту же ошибку второй раз.