Огромный синяк деформирует половину моего лица, раздувает левую щеку. Боль при каждом моргании.

Это ерунда. Бывает и хуже, гораздо хуже.

Прекрасное лицо Нины было изрезано шрамами, и на нем навсегда останется большой шрам — от нижнего края правого глаза до уголка улыбки. Если она когда-нибудь снова улыбнётся… Ещё на сантиметр — и она осталась бы одноглазой. И всё же ни она, ни я не высказали ни малейшей жалобы. Ни малейшего вздоха.

Есть вещи похуже, гораздо хуже.

А Стив больше никогда не сможет страдать, больше никогда не сможет увидеть себя уродливым в зеркале, больше никогда не сможет заговорить с девушкой своей беззубой улыбкой.

Стиви ушел, чтобы присоединиться к Майе в её царстве летающих существ.

Передо мной стоят мои три судьи. Боколини, молодая и авторитарная сотрудница АСЕ, и пожилой и молчаливый психолог. Как будто они специально выбрали самую жестокую из всех сотрудниц социальных служб округа и самого сдержанного из всех психологов. За последние три дня я видела полицейских — часами, судью по делам несовершеннолетних — несколько раз, психологов, конечно же, — настоящий парад, но на этот раз будет вынесен вердикт. Присяжные выскажутся.

Если бы они только знали, насколько мне плевать на то, что они решат.

Дело берет на себя Боколини. Он поправляет галстук, подтягивает свой костюм цвета траура и устраивается в кресле. Мы находимся в его кабинете, он лишь немного переставил мебель, чтобы комната напоминала зал суда. Я одна сижу на стуле, спиной к двери, а трое судей — за единственным столом, напротив меня.

— Мадемуазель Кроше, — начинает он, словно забыв, что меня зовут Офелия, — после недавних событий я не могу оставить вас в «Прерии.

Я не слушаю остальные его аргументы — страхи других детей, опасения родителей, я хочу думать только о Стиви. О живом Стиви. У Стиви могла бы быть другая судьба, если бы он родился в другом районе. Стиви мог бы интересоваться школой, если бы его мотивировали. Стиви был находчивым, любознательным, смелым. Стиви мог бы усердно трудиться, если бы кто-то в него поверил. Стиви мог бы учиться, сдавать экзамены, сдавать их успешно, даже не списывая. Стиви мог бы стать инженером или учителем, в Стиви была такая жажда узнавать всё, понимать всё, в нём было то безумие, которое присуще только первым и последним в классе. У Стиви могла бы быть прекрасная жизнь, прекрасная профессия, он мог бы создать прекрасную семью, завести детей, у каждого из которых была бы своя комната, вдали от того района, где он родился.

У Стиви могла бы быть прекрасная жизнь, если бы он не встретил меня.

— Мадемуазель Кроше, вы нас слушаете? Итак, как я уже говорила, мы не сможем оставить вас в «Прерии. - Думаю, вы осознаете всю серьезность своих поступков. Госпожа Шнайдер, присутствующая здесь представительница Службы социальной защиты детей, нашла для вас место в реабилитационном институте. Судья по делам несовершеннолетних дала свое согласие. Нам кажется важным, чтобы вы были изолированы от других детей «Прерии, - в особенности от Нины Корси. И чтобы вашу опеку взяли на себя другие воспитатели, а не те, кто вас воспитывал.

Господин Боколини, стоящий передо мной, снова превращается в Броколи. В овощ. Только на этот раз его пугают не те дети, которые слишком громко кричат, оскорбляют взрослых, угрожают всё разбить или сбежать. Нет, он до смерти боится госпожи Шнайдер из Службы социальной помощи детям — своего единственного спонсора. Он боится скандала, плохой репутации, того, что будут говорить в узком кругу детских домов для «потерянных» детей. Обычно его девиз, как только в «Прерии» что-то идёт не так — воспитательницу толкают, ребёнка избивают, — заключается в том, что ничто не должно выйти за пределы дома. Никаких жалоб, никаких волн. И бац! Мало того, что самая чокнутая из его воспитанниц организует кражу с участием целой банды, втягивает в это свою соседку по комнате, становится причиной смертельного несчастного случая с третьим несовершеннолетним… так она ещё и не находит ничего лучше, чем ограбить… дом Ришара Видама. Главного босса Службы социальной помощи детям. Непосредственный начальник мадам Шнайдер. Тот, кто имеет власть над жизнью и смертью в «Прерии.

Кстати, мадам Шнайдер бросает ему змеиную улыбку:

— Мы ни в чём вас не обвиняем, месье Боколини, ни вас, ни ваших сотрудников. У вас есть обязанность приложить все усилия, но не обязанность добиться успеха. Мы знаем, насколько деликатна ваша задача. Однако я получила чёткие инструкции и…

И снова я перестаю её слушать. Чёткие инструкции? Это Видам их дал? Он не приезжал. Я с ним не встречалась. Тем не менее он наверняка установил связь между девчонкой из приюта, которая проникла к нему домой, и Офелией из дома «Сорано, - с тех пор, как он занимался делом семьи Кроше. Если он не приезжал, если ни один полицейский не упомянул в моем присутствии об этой связи с моим прошлым, и тем более о версии мести после смерти моей матери, значит, Видам ничего не сказал. А если он ничего не сказал, значит, ему есть в чём обвинять себя.

Для этих идиотских полицейских моя единственная связь с Видамами — это Консуэло, девочка из моего класса, которая пригласила на свой день рождения. Именно тогда мне пришла в голову идея украсть кошек — глупая идея, да, да, господин комиссар, я это признаю. По крайней мере, одно я знаю наверняка: я больше никогда не пойду в Камиль-Се! Да, да, если бы я знала, господин комиссар, клянусь, я бы пожалела!

Мне жаль, что всё пошло наперекосяк.

Мне жаль, что Стиви погиб зря.

Мне жаль, что Ришар Видам выйдет из этого без единой царапины, просто несколько ангорских кошек разбежались по окрестностям, а наши с Ниной жизни испорчены, без будущего.

Мне жаль, потому что я потерпела неудачу, потому что теперь Видам будет настороже, раздавит меня, как обыкновенного маленького паучка, который пытался сплести свою паутину у него дома на Мон-Фортене. Мне жаль, потому что он будет и дальше пользоваться всем, он украл у меня, в то время как я потеряла всё.

— Мадемуазель Кроше?

Мадам Шнайдер стукнула своей серебряной ручкой по деревянному столу Боколини.

— Мадемуазель Кроше, вы понимаете, что ваше поведение, эта ваша манера делать вид, будто вас это не касается, только усугубляет ваше положение? Вы несете ответственность за смерть ребёнка, который был вашего возраста. Вы понимаете?

Тот трусливый психолог, сидящий рядом с ней, слегка вздрогнул, но ничего не сказал. Госпожа Шнайдер продолжает свою тираду; я уверена, что её послал Видам и что её хорошо проинструктировали.

— Лучше предупрежу вас, мадемуазель Кроше, свободе и безнаказанности пришел конец. В тюрьму вы не попадёте, вы это знаете не хуже меня, но воспитатели Института перевоспитания не будут с вами церемониться. Когда совершаешь преступление, мадемуазель Кроше, будь ты несовершеннолетней или нет, за это нужно отвечать!

Старый психиатр закатывает глаза. Очевидно, это самый смелый акт сопротивления, на который он способен. А Боколини ритмично кивает головой в такт каждому слогу, произносимому мадам Шнайдер. Когда она наконец закончила свою обвинительную речь, он почувствовал себя вправе говорить с такой же авторитетностью. И даже, как ни странно, перейти на «ты.

— Твои вещи собраны, Офелия. Забери свой чемодан из коридора и уходи с мадам Шнайдер. Два воспитателя из Института перевоспитания ждут тебя у входа.

Я знаю, мои вещи собраны. Это несложно — вся моя жизнь помещается в рюкзаке. Пока меня допрашивали полицейские, Броколи перебрал вещи в моей комнате. Наверное, чтобы тоже отомстить. Он оставил только то, что поместилось в сумку, а остальное выбросил в мусор: мои рисунки, тетради, письма от Лазаря, мои последние игрушки, одежду, которая мне стала мала, оленя, которого Нина подарила мне на Рождество, и даже «коробочку для печалей» — мою божью коровку; я везде её искала, но так и не нашла. Мне удалось спасти только мою книгу «Красный и Золотой, - потому что Нина по инстинкту успела её спрятать. Нину, которую я, возможно, больше никогда не увижу…

— Ты слышала? — настаивает Броколи. Можешь вставать. Всё кончено.

Всё кончено, я знаю. Я поняла это уже давно, Броколи. Мне тринадцать лет, а всё уже закончилось.

Я встану, позволю двум гориллам из Института перевоспитания увести меня. Все выглядят облегчёнными: психолог Рампонно убирает свои бумаги, мадам Шнайдер пожимает руку Боколини, она, похоже, торопится. Броколи не торопится и достаёт из маленькой жестяной коробки таблетку, какую-то мятную пастилку от стресса?

В этот момент хлопает дверь кабинета. Мы все оборачиваемся, как будто кто-то опоздал на урок.

Тяжелые шаги грохочут по паркету. Раздается голос, он взрывается в комнате, заставляя вибрировать окна, словно гром перед молнией.

— Ах, нет, я в это не верю!

Гром следует сразу за молнией — лазерный приказ, который я не оспариваю.

— Оставайся здесь, Фолетт. Ни слова не говори и садись.

Броколи выглядит так, будто он неправильно проглотил свою пастилку.

— Бе… Бенедикт? Я думал, вы…

— В декретном отпуске? — взрываешься ты. — Ну, видите ли, господин Боколини, я вернулась!

Мадам Шнайдер бросает на Броколи раздражённый взгляд, который означает но кто эта сумасшедшая, которая только что ворвалась сюда с таким огромным животом, что кажется, будто она вот-вот родит прямо на столе? Что это за беспорядок? Есть хоть кто-нибудь во главе «Прерии»?

Психолог ухмыляется под бородой. Очевидно, это самый смелый акт солидарности, на который он способен. Боколини понимает: если и есть момент, когда ему нужно проявить авторитет, то это сейчас или никогда.

— Вам здесь нечего делать, Бенедикт. Особенно в вашем состоянии.

— В моём состоянии вам лучше принести мне стул.

Никто не реагирует. Ты остаёшься стоять. Мне так даже больше нравится. В фильмах адвокаты не сидят, когда приступают к своей речи. Ты указываешь пальцем на Броколи, потом на мадам Шнайдер, потом на психолога, который, кажется, окаменел от твоего устремлённого в него указательного пальца.

— Вы хотите испортить жизнь этой девчонке, да?

Броколи, наверное, черпает знания из своего руководства по выживанию, чтобы справиться с кризисной ситуацией. Он произносит заученный наизусть текст.

— Пожалуйста, Бенедикт, без скандала. В любом случае, вы опоздали, решение уже принято. Единогласно. Мадемуазель Кроше не может остаться здесь. Особенно после…

Ты поворачиваешься ко мне.

— Фолетт, подожди меня в коридоре.

Никто не спорит, даже я. Когда я встаю, я вижу, как ты обеими руками прижимаешь свой большой живот. Я тихо выхожу и ещё тише закрываю за собой дверь. Что было дальше, я не слышу, но ты мне об этом рассказывала столько раз.

Мадам Шнайдер, похоже, в ярости; она смотрит на часы, чтобы ясно дать понять, что встреча закончена и что она сделала тебе одолжение, выслушав тебя.

— Полагаю, вы — Бенедикт, куратор Офелии Кроше. Вы должны были воспитывать её или, по крайней мере, присматривать за ней. Учитывая недавние события, я действительно не думаю, что вы находитесь в лучшем положении, чтобы…

Ты взрываешься, как никогда раньше. Мадам Шнайдер выглядит крошечной рядом с тобой.

— За что? За то, что защищаю жизнь девчонки? Я её знаю: если она попадёт в исправительное учреждение, её жизнь будет испорчена. Она бросит всё! Среди правонарушителей она обязательно сойдёт с пути. Ей всего тринадцать лет, чёрт возьми, тринадцать лет!

Мадам Шнайдер выглядит искренне потрясённой.

— Не будьте грубой…

— Мы говорим о жизни девчонки, а вы говорите о вежливости?

Мадам Шнайдер сносит это без ропота, но Броколи уже не знает, куда деться. Если бы он мог целиком залезть в свою коробку с мятными леденцами, он бы это сделал… Сотрудница «Видама» бросает на тебя вызывающий взгляд, не сдаваясь.

— Речь идет о жизни девчонки, которая стала причиной смерти другого ребёнка. Ваша Фолетт, как вы её называете, не совсем ангел.

Броколи бросается в открытую брешь и пытается воспользоваться этим аргументом, чтобы вернуть инициативу.

— Госпожа Шнайдер права. Офелия — подросток, с которым трудно справиться. У неё уже, если можно так сказать, солидный список правонарушений. Побеги из дома, употребление алкоголя и наркотиков, сомнительные знакомства…

Ты делаешь ещё один шаг к столу, словно качалка, которая раскачивается, но не опрокидывается, а затем удерживаешься за ближайший стул. При этом ты пристально смотришь на Броколи, словно собираешься его расстрелять.

— Вы читали её досье?

Ты поворачиваешься к психологу, единственная забота которого, похоже, состоит в том, чтобы не оказаться под прицелом.

— Эй, Жан-Пьер, я с тобой тоже разговариваю! Вы читали её дело?

Психолог, застывший от ужаса, кивает головой. Ты добиваешь его ударами слов-молотков.

— Мне напомнить вам вкратце? Её отец убил её мать! Ей было семь лет. И она видела это собственными глазами!

Наступает тишина.

Ты продолжаешь держать Броколи на мушке своим яростным взглядом.

— Ей столько же лет, сколько вашей дочери, месье Боколини! Представьте на секунду, всего на секунду, вашу Лауру. Да, вашу Лауру, которая целует вас каждый вечер, которая занимается фигурным катанием и верховой ездой, которая так хорошо учится, представьте на секунду, если бы с ней произошло то же самое! Её мать убита на её глазах собственным отцом! Как можно пережить такое, когда тебе семь лет? Как можно с этим жить? Вы думаете, это исправится одним щелчком пальцев? (Ты на мгновение отводишь взгляд от Броколи и устремляешь его на психолога.) А ты не смог им это сказать?

Жан-Пьер кашляет в бороду. Он прочищает горло — целая церемония, прежде чем произнести первое слово, — но ты не даёшь ему на это времени.

— Фолетт ни в чём не виновата. Ни в ЧЁМ. А нам просто платят за то, чтобы помочь ей!

Броколи онемел от удивления. То, что ты затронула тему его Лауры, сразило его наповал. Мадам Шнайдер понимает, что больше ничего из него не вытянешь, и пытается возразить.

— Именно, именно чтобы помочь ей…

Ты кричишь ещё громче.

— Вы меня послушаете? Я знаю Фолетт с тех пор, как ей было семь лет. Она натворила огромную глупость, мы все это знаем, так что у нас сегодня два варианта. Либо мы закапываем ее еще глубже, либо пытаемся вытащить ее из воды. А чтобы вытащить ее из воды, ей нужны ее ориентиры, ее дом, ее друзья, и все они здесь, в «Прерии.

Страх заставляет Броколи отреагировать.

— Нет, Бенедикт! Оставлять ее здесь слишком опасно. Это я принял решение расстаться с Офелией.

Ты снова смотришь на него, а потом внезапно не выдерживаешь. Твои глаза наполняются слезами. Ничего не было запланировано, по крайней мере, ты мне об этом никогда не признавалась. После гнева ты тонешь в реке. Ты цепляешься за стул. Ты дрожишь, будучи на грани того, чтобы потерять равновесие.

— Послушайте меня, пожалуйста. Прошу прощения, что вышла из себя, но я знаю своё дело — я видела немало девочек и мальчиков. Безнадёжных, неисправимых… но Фолетт — девочка не такая, как все. Она сможет справиться, обещаю вам. Вы смотрели её школьные оценки? Они, как правило, катастрофические, но как только она решает заняться учебой, она способна быть среди лучших. Эта девчонка ещё не потеряна. У неё есть потенциал! Ей просто нужно время и чтобы о ней позаботились!

Брокколи, мадам Шнайдер и Жан-Пьер, психолог, опустили взгляд на мою папку, словно проверяя мои оценки и комментарии учителей. Они по-прежнему предпочитают столкнуться с твоим гневом, чем со своим собственным чувством вины. Спустя долгое время Брокколи пристально смотрит на твой живот. В этот самый момент ты понимаешь, что дело сделано.

— А кто о ней позаботится?

Ты выпрямляешься и пробиваешь последний барьер Броколи.

— Я! И клянусь вам, что не отпущу её! Ладно, я буду немного занята в другом месте в течение месяца-двух, но вы же сможете продержаться несколько недель без меня?

Мадам Шнайдер смотрит на Броколи уже безразличным, отстранённым взглядом, словно у неё есть дела поважнее, чем тратить время на эти перипетии, и она уже перешла к другому делу. Одним словом, решение остаётся за директором приюта, Службе защиты детей (ASE) всё равно, главное, чтобы Офелия Кроше была устроена, и судья по делам несовершеннолетних последует их решению.

Броколи начинает понимать. Управлять «Прерией» может оказаться ещё сложнее, если он меня отпустит, чем если оставит. Ты способна настроить всех сотрудников против него. За годы работы в приюте я поняла, что работа воспитателя — это прежде всего командная работа. А ещё, Бене, может быть, в момент прозрения он сумел осознать… что ты более компетентна, чем он!

* * *

Ты очень быстро выбегаешь из кабинета Броколи. Ты уже не можешь стоять на ногах, сдерживаешься уже больше получаса; тебя терзает невыносимое желание пописать. Ты даже не задерживаешься, чтобы закрыть дверь зала судебных заседаний.

Я ждала в коридоре.

Ты промчалась по нему как бешенная, лишь бросив мне на ходу пару слов.

— Ты остаешься!

А потом ещё кучу слов, прямо перед тем, как закрыть дверь туалета.

— Но предупреждаю тебя, Фолетт, я тебя не отпущу!

Как мне тебя отблагодарить, Бене?

Без тебя что бы произошло?

Я бы всё бросила. Среди правонарушителей я бы сбилась с пути. Точно так же, как в твоём предсказании!

Мне тоже так стыдно.

Потому что в тот момент я думала только о том, чтобы подчиниться тебе…

…добиться успеха, учиться, стать хорошей ученицей, одной из тех, кто больше не выделяется.

И взрослеть, становясь все красивее.

Но я делаю это не для того, чтобы тебе угодить, и не для того, чтобы выпутаться…

Я делаю это только для того, чтобы…

Отомстить!

Из кармана, как только ты ушла в туалет, я достаю фотографию — ту, которую Нина, перед тем как мы расстались, сунула мне; ту, которую она успела сделать в погребе Мон-Фортина, пока я гладила Болдука, до того как сработала сигнализация у Видама.

Номерной знак чёрной машины, Volvo 244 Black Star.

5265 JD 76.