Мы с Дашкой устроились прямо на траве посреди оранжереи, разложив между собой нехитрый перекус, который она привезла с собой: несколько упаковок солёных снеков, хрустящие палочки и две бутылки газированной воды. Перед нами висел голографический экран, транслирующий записи с камер похоронного агентства. Церемония прощания с Алимовым была в самом разгаре, и мы наблюдали за ней, по очереди закидывая в рот снеки.

Я отправил в рот очередной солёный шарик, разжевал и кивнул на экран, где лысоватый мужчина в дорогом костюме как раз заканчивал чувствительную речь о безвременно ушедшем гении.

— Как думаешь, сколько ему заплатили? — поинтересовался я.

— Столько же, сколько и всем остальным. — Дашка тоже закинула в рот снек и хмыкнула. — Судя по всему, они покупали их оптом. Слишком однообразны, написаны как под копирку.

— Смотри, в третьем ряду женщина в чёрной шляпе. Она плачет уже минут десять, но почему-то её тушь даже не потекла. Вот что значит хорошая косметика.

— Или плохая актриса. — Дашка усмехнулась и потянулась за новой порцией. — Слушай, а тебе не кажется, что мы какие-то… ну, слишком циничные? Не далее как вчера мы заминировали труп и теперь, поедая снеки, смотрим, как люди с ним прощаются.

— Цинизм — это неотъемлемая часть нашей работы, — резюмировал я. — Если вникать во все эти дебри, никаких нервов не хватит.

Дашка ничего не ответила, только хмыкнула и продолжила жевать. Я покосился на неё, потом снова перевёл взгляд на экран. На подиум как раз поднялся очередной оратор, и по его лицу было видно, что он долго репетировал свою скорбь перед зеркалом.

— Как у вас с Мишкой? — спросил я, не отрываясь от экрана.

Дашка чуть заметно улыбнулась, но улыбка вышла какой-то рассеянной, словно она думала о чём-то своём.

— Хорошо. Он заботливый. Иногда даже слишком. Нет, я не против и мне это нравится, но временами прям раздражает.

— Он у нас такой, — согласился я. — И это его суть, которую не изменить. А если попытаешься, то, скорее всего, испортишь отношения.

— Это да. — Она вздохнула. — Нет, я и не собираюсь его менять. Мне с ним легко. Он не давит, не требует ничего. Просто… он рядом, и этого достаточно. Но когда я занята, а он лезет со своей заботой…

— А дальше что? — Я повернулся к ней. — Какие планы? Вы вообще думали о будущем?

Дашка нахмурилась. Она явно не ожидала этого вопроса, и я заметил, как пальцы, державшие очередной снек, чуть дрогнули.

— Не знаю, — ответила она после короткой паузы. — Иногда мне хочется чего-то большего. Ну, как любой женщине. Дом, семья, дети, вот это всё. А иногда я думаю: какая, к чёрту, семья? Мы убиваем людей по заказу корпорации, живём под чужими именами. У нас нет дома, нет постоянства, нет ничего, что можно назвать нормальной жизнью.

— Ты поэтому тянешь?

— Я не тяну. Просто не знаю, куда нас всё это заведёт. Мишка хороший, и я не хочу его потерять. Но и обещать ему то, что не смогу дать, тоже не хочу. Вот и получается, что всё в подвешенном состоянии.

— Понимаю.

Мы замолчали. На экране тем временем очередной оратор сменился следующим. Молодой парень, который явно нервничал и путался в словах. Он рассказывал какую-то нелепую историю про Алимова, который однажды застрял в лифте с потенциальным инвестором и умудрился заключить сделку до того, как их вызволили. Зал ответил сдержанным смехом, и я подумал, что эта история, скорее всего, выдумана. Но для похорон сойдёт.

— Смотри. — Я кивнул на экран. — Ещё один. Кажется, это его бывший партнёр по бизнесу. Видишь, как он старается? Даже голос дрожит. Интересно, сколько он задолжал Алимову? Точно теперь надеется, что долг простят посмертно.

— Ты невыносим. — Дашка покачала головой, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Я реалист. Все эти люди пришли сюда не прощаться. Они пришли убедиться, что Алимов действительно мёртв, и прикинуть, как теперь перераспределятся его активы. Посмотри на их лица. Никто из них не скорбит. Они будто просчитывают вероятности.

— Кроме отца, — тихо сказала Дашка.

Я промолчал. Она была права. Лебедев ещё не поднимался на подиум, но его фигуру я заметил в первом ряду. Он сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, и не участвовал в общем спектакле. В отличие от остальных, ему не нужно было притворяться.

На подиум тем временем поднялся следующий выступающий. Этот решил пойти по другому пути и принялся нахваливать цепкость Алимова и его понимание бизнес-процессов. Я слушал его вполуха, продолжая жевать снеки, и думал о том, что большинство из этих людей понятия не имели, кем на самом деле был сын Лебедева. Они знали только фасад, эдакого успешного стартапера, гения, провидца. А настоящий Алимов был просто пешкой в игре, которую он даже не понимал.

— Ещё один, — заметила Дашка. — Этот, кажется, вообще не знал покойного. Смотри, он даже имя перепутал. Назвал его Алексеем.

— Может, это его настоящее имя. — Я пожал плечами. — Мы ведь не проверяли.

— Логично.

Я потянулся за очередной порцией снеков и вдруг замер. На подиум поднимался Лебедев. Я сразу узнал его по фотографиям из досье: высокий, подтянутый, с аристократическими чертами лица и глубоко посаженными глазами. Он двигался медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, и я видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край кафедры.

— Началось, — тихо произнёс я.

Дашка напряглась. Она отложила снеки и подалась вперёд, не отрывая взгляда от экрана. Я почувствовал, как внутри меня всё сжалось в тугой, холодный ком. Лебедев заговорил. Его голос был низким и глухим. Он рассказывал о сыне, о том, как тот рос, как мечтал изменить мир и не хотел идти по стопам отца. Это была единственная настоящая речь за всю церемонию, и я вдруг поймал себя на том, что слушаю её внимательно.

— Дай мне панель управления, — произнёс я, не поворачивая головы.

Дашка нахмурилась.

— Я и сама могу.

— Нет. — Я протянул руку. — Это моя работа. Я не хочу, чтобы ты брала на себя ответственность за смерть.

— Но…

— Даш, не спорь. Я знаю, о чём говорю.

Она помедлила секунду, потом молча перевела управление излучателем на мой визор. Каин тут же оживился, просчитывая ситуацию. На экране перед глазами вспыхнула координатная сетка, и фигура Лебедева подсветилась жёлтым маркером. Средняя вероятность положительного исхода. Я ждал, потому как нужно было сработать наверняка.

Лебедев закончил речь и повернулся к гробу. Я весь подобрался, палец уже лежал на виртуальной кнопке активации. Но он почему-то медлил. Он стоял над телом сына и смотрел на него. Просто смотрел.

Я ощутил, как по спине стекла струйка пота. Что он делает? Почему не подходит ближе? Неужели что-то заподозрил?

— Что он там высматривает? — прошептала Дашка.

— Не знаю, — буркнул я.

Прошла минута, за ней потянулась вторая, которая показалась мне бесконечностью. Палец, зависший над кнопкой, начал подрагивать. Мне казалось, что Лебедев смотрит прямо на своего сына и видит что-то, чего не должны были заметить посторонние. Может быть, капельку крови возле уха? Или недостаточно глубоко вдавленный тампон? Возможно, он просто чувствует, что с телом что-то не так?

— Давай же, — прошептал я, глядя на экран. — Ну давай…

Наконец, спустя долгие две минуты, которые показались мне вечностью, Лебедев склонился над гробом. Я увидел, как его губы коснулись лба сына, и в тот же миг вдавил кнопку активации. И…

Ничего не произошло.

Я нажал ещё раз. И ещё. Каин вывел перед глазами сообщение: «Сигнал отправлен. Ожидаю подтверждения». Но подтверждения не было. Гроб стоял неподвижно. Лебедев всё ещё склонялся над сыном, и я видел, как его плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.

— Что происходит? — Голос Дашки дрогнул. — Почему не сработало?

— Не знаю, — ответил я, продолжая нажимать кнопку. — Каин, дыра тебя раздери, что с сигналом⁈

«Сигнал отправлен. Подтверждение не получено. Вероятные причины: блокировка сигнала системой безопасности агентства. Экранирование зала прощания. Неисправность излучателя. Неисправность ампулы…»

Не успел Каин перебрать варианты, как в церемониальном зале грохнул взрыв. Никакого огня, никаких киношных спецэффектов. Всего секунда — и помещение заволокло густой пеленой не то дыма, не то пыли. Камера вздрогнула и погасла.

Дашка покосилась на меня. В её глазах застыл немой вопрос.

— Получилось? — спросила она.

Я пожал плечами.

Вместо ответа обратился к Каину и попросил его отмотать запись на момент взрыва. Каин вывел на голографический экран нужные кадры, и я замер, вглядываясь в них. Вот Лебедев склоняется над гробом, вот его губы касаются лба сына, вот я нажимаю кнопку, и… Взрыв. Пыль, дым, короткий вскрик, потеря сигнала.

Я смотрел этот момент снова и снова, параллельно закидывая в рот снеки. Палец машинально тянулся к упаковке, подцеплял очередной солёный шарик и отправлял его в рот, пока я перематывал запись. Мне всё никак не удавалось визуально подтвердить смерть Лебедева. Умом я понимал, что он просто не мог выжить, но мне требовалось знать это наверняка. Стоп…

— Каин, запусти покадрово.

«Выполняю».

Изображение разбилось на отдельные кадры.

Первый: голова Алимова начинает распадаться, кости черепа расходятся в стороны.

Второй: ударная волна отбрасывает Лебедева от гроба, его тело ещё не понимает, что произошло.

Третий: голова Лебедева запрокидывается под неестественным углом.

Четвёртый: осколки черепа Алимова, разогнанные взрывом до скорости пули, достигают лица отца.

Пятый: зубы мёртвого сына впиваются в лицо Лебедева, пробивая кожу, мышцы, кости.

Шестой: половина черепа Лебедева просто исчезает, снесённая костяными осколками.

Седьмой: из затылка выплёскивается серое вещество мозга, смешанное с кровью и фрагментами костей.

Я перематывал эти кадры снова и снова, изучая каждый пиксель. Лицо Лебедева превратилось в кровавую маску. Его правая глазница была пуста, туда вошёл крупный осколок кости, разорвав глазное яблоко и пробив мозговую оболочку. Из носа, рта и ушей хлестала кровь, смешанная с какой-то серой жидкостью. Нижняя челюсть держалась на лоскуте кожи и свисала вниз, обнажая ряд ровных, дорогих имплантов. Тёмно-синий костюм, который ещё секунду назад сидел на нём идеально, превратился в окровавленное тряпьё.

Рядом со мной раздался сдавленный звук. Дашка резко отвернулась, и её вырвало прямо на траву. Я поморщился, но ничего не сказал. Смотрел, как она стоит на четвереньках, судорожно втягивая воздух, и думал о том, что это проблема. Рвота — это биоматериал. Настоящая ДНК Дашки, которую нельзя здесь оставлять. В подсобке оранжереи валялась канистра с едким растворителем, я заметил её ещё в первый день, когда осматривал территорию. Им можно залить пятно, и через пару часов от любой органики не останется и следа. Мысли текли ровно, просто подмечая детали.

— Задача выполнена, — произнёс я, сворачивая голограмму. — Нужно сворачиваться и уходить.

Дашка молча кивнула, вытирая рот дрожащей рукой. Её всё ещё трясло. Я поднялся, прошёл в подсобку, вернулся с канистрой и залил пятно рвоты. Растворитель сделает своё дело, и через пару часов ни один эксперт не сможет восстановить не то что ДНК, а даже примерный состав биологического материала.

Затем я быстро обошёл оранжерею, собирая следы своего пребывания. Спальня, где я провёл последние дни, выглядела так, будто здесь никто никогда не жил. Я смёл пыль, которая могла сохранить отпечатки, забрал остатки еды, упаковал инструменты сантехника в кофр. Через десять минут в комнате не осталось ни единого намёка на следы моего присутствия.

Дашка всё ещё сидела на траве, обхватив себя руками. Я присел рядом и заставил её посмотреть на себя.

— Даша, всё… Всё закончилось. Давай, возьми себя в руки, поднимайся. Нужно уходить. Выбери легенду и смени внешность. Подъём, боец! Работа ещё не окончена!

Дашка встрепенулась, поднялась и начала выкладывать из сумки косметику и детали грима. Я тоже не сидел без дела. Выбрал одну из личностей, которую Дашка привезла в пакете документов. Уже через пять минут на месте Алексея Доронина сидел другой человек. Ничем не примечательный, серый, не запоминающийся.

— Вставай, — сказал я, подавая Дашке руку. — Пора уходить.

Она поднялась, всё ещё бледная, но уже взявшая себя в руки. Я обвёл взглядом оранжерею, проверяя, не упустил ли чего. Убедился, что всё чисто, и направился к машине.

Мы сели в флайер. Я бросил последний взгляд на серебристые пальмы, которые покачивались на ветру, и захлопнул дверь. Через минуту машина поднялась в воздух и взяла курс на космопорт. Летели молча. Дашка сидела за штурвалом, я смотрел в окно, и оба думали о своём. Но главное, что всё прошло так, как мы планировали. От этого на душе было как-то… спокойно. По возвращении мы получим деньги и наконец сможем восстановить ещё один кусочек информации о причинах исчезновения Карины. Надеюсь, она ещё жива и дождётся нас.

На парковке космопорта мы разделились. Дашка направилась к стойкам регистрации, а я свернул в кафе, где заказал себе нормальный обед. Первое горячее блюдо за последние несколько дней, если не считать концентратов, которыми меня снабжала подруга. Ел не спеша, смакуя каждый кусок, и наблюдал за людьми. Обычные пассажиры в повседневной суете. Никому нет дела до уставшего мужчины в неприметной одежде, который спокойно обедал у окна.

Потом я прошёл проверочный контроль. Имплант в шее считали, сверили с базой, и я проследовал в зону ожидания. Там уже сидела Дашка, с отсутствующим видом листая какую-то голограмму. Мы не смотрели друг на друга. Два незнакомых человека, случайно оказавшихся в одном космопорте.

В шаттл вошли в одной очереди, но сели в разных рядах. Я пристегнулся, откинул спинку кресла и стал ждать. Через полчаса объявили старт, и тяжёлая перегрузка вдавила меня в кресло, заставив на мгновение забыть обо всём. Когда шаттл вышел на орбиту, в шею с тихим шипением вошла игла медицинского инжектора, и сознание погрузилось в искусственный сон.

* * *

Я очнулся от голоса в динамиках. Спокойный, почти будничный тембр объявил о входе шаттла в атмосферу Анкора и попросил пассажиров оставаться на местах. Корпус немного потрясло, и спустя некоторое время я почувствовал, как шасси шаттла мягко ткнулись в бетонное основание посадочной площадки. Двигатели стихли, и в салоне зажёгся свет.

И в этот момент всё моё нутро взбунтовалось.

Это было не предчувствие и не голос Каина, а что-то более древнее, животное, что жило во мне задолго до того, как наниты впервые проникли в мою кровь. Чувство надвигающейся опасности, которое невозможно объяснить логикой. Такое я ощутил впервые и не знал, как на это реагировать.

Шаттл замер. Сейчас откроются шлюзы, и пассажиры начнут выходить. Но почему-то они остались закрытыми. Прошла минута, вторая. Люди начали переглядываться с недоумением.

А потом снаружи раздался голос, усиленный динамиками и искажённый расстоянием, но всё ещё отчётливо слышимый через обшивку шаттла:

— Константин Горячев и Дарья Пересветова. Вы подозреваетесь в убийстве господина Андрея Владимировича Лебедева. Шаттл окружён. Сопротивление бесполезно. Выходите с поднятыми руками.

В салоне повисла мёртвая тишина. Пассажиры замерли, не понимая, что происходит. Кто-то начал испуганно озираться, кто-то вжался в кресло. Я нашёл взглядом Дашку. Она сидела через два ряда от меня, и в её глазах я увидел то же самое, что чувствовал сам: холодную, липкую волну страха, которая поднималась откуда-то изнутри.

«Каин, подтверди», — мысленно произнёс я.

«Сканирую периметр. Обнаружено восемьдесят три тепловых сигнатуры вокруг шаттла. Двенадцать единиц тяжёлой техники. Четыре снайперские позиции на крышах терминалов. Вероятность успешного прорыва — ноль целых семь десятых процента».

Дашка смотрела на меня. Она ждала решения. Я видел, как её губы шевельнулись, и знал, что она хочет сказать, ещё до того, как слова сорвались с её губ. Мы были знакомы слишком давно, чтобы нуждаться в долгих объяснениях.

«Нужно сбежать», — написала она в меш-сеть.

Я усмехнулся. Невесело, криво.

«Как ты себе это представляешь?» — спросил я, продолжая смотреть прямо на неё.

«Угоним шаттл. — В её глазах мелькнул тот самый огонёк отчаянной, безумной решимости. — Их двигатели ещё не остыли, я смогу поднять машину в воздух».

«И какой в этом смысл? — Я покачал головой. — Нам дадут покинуть пределы атмосферы. Может быть, даже выйти на орбиту. А потом просто взорвут реактор или подорвут шаттл дистанционно».

«Но здесь полон борт невинных людей, — возразила она. — Они не станут…»

«А когда их это останавливало? — перебил я. — В новостях просто скажут, что произошёл несчастный случай. Отказ двигателя, ошибка пилота, столкновение с орбитальным мусором. Никто ничего не докажет. Исаев спишет нас со счетов быстрее, чем обломки упадут в океан».

Дашка замолчала. Она понимала, что я прав, но не хотела с этим мириться. Да я и сам судорожно перебирал варианты, но не находил даже приблизительно верного способа избежать проблем.

«Тогда прорыв, — сказала она после короткой паузы. — Мы обучены действовать в подобных ситуациях. У нас за спиной лучшая школа выживания».

«Снаружи по меньшей мере сотня вооружённых бойцов ШОКа. Весь периметр наверняка перекрыт снайперами. Каждый квадратный метр посадочной площадки простреливается с четырёх точек, и это километры открытой местности, ровной, словно блюдце. Мы не пройдём и метра. Ни наниты, ни школа выживания нам не помогут».

Дашка смотрела на меня. В её глазах читалось отчаяние, смешанное с гневом. Она понимала, что я просчитал все варианты, и ни один из них не давал нам шанса.

«И что ты предлагаешь? — спросила она. — Сдаться?»

«Да. В данной ситуации это оптимальное решение. Рассмотрим варианты прорыва в пути или в других обстоятельствах».

Она хотела возразить. Я видел это по её лицу, по тому, как напряглись плечи и сжались кулаки. Но она промолчала. Потому что знала: я прав.

Я поднялся с кресла и громко, чтобы слышал пилот, произнёс:

— Открывайте шлюз. Мы выходим.

Створки разошлись в стороны с тихим шипением. В проёме показался ослепительный свет прожекторов, направленных прямо на шаттл. Я шагнул первым, подняв руки над головой. Дашка вышла следом, в точности повторяя мои движения.

На нас налетели мгновенно, я даже лиц не успел разглядеть. Только фигуры в тяжёлой броне, которые возникли со всех сторон. Чья-то рука грубо толкнула меня в спину. Я упал лицом в бетон и, кажется, ободрал щёку о шершавую поверхность. Но боли почти не почувствовал: её заглушил гнев и отчаяние. Рядом точно так же уложили Дашку. За моей спиной лязгнули наручники, и холодный металл впился в запястья…

* * *

Я откинулся на спинку кресла, глядя в глаза собеседнику. Куликов ждал продолжения, но я продолжал молчать, всем своим видом показывая, что взял паузу в своём рассказе.

— И? — не выдержал и спросил он.

— Ну я же сейчас сижу перед вами, — усмехнулся я. — Значит, мне удалось выкрутиться.

— Это я понимаю, но… — Он замолчал, подбирая слова.

Я видел, что его эмоции зашкаливают. Именно этого я и добивался.

Наконец Куликов, набрал в лёгкие воздуха и продолжил:

— Как? Что произошло? Почему «Заслон» так поступил с вами? Очевидно, что вы их лучшая команда!

— Меня больше волнует другой вопрос, — усмехнулся я. — Кто вы?

— В смысле? — Он опешил от резкой смены темы. — Я же вам говорил: я — журналист…

— Оставьте эти игры для дилетантов, — небрежно отмахнулся я. — Или вы думали, что я не проверю человека, который так нагло заявился в мой дом? Давайте начистоту. Пока мы с вами мило беседуем, мои люди проверили вашу личность со всех возможных сторон. Полагаю, не нужно объяснять, насколько они щепетильны в данном вопросе? И да, речь идёт о моей команде.

— Я не понимаю… — Гость нахмурился, но его взгляд забегал.

— Вы всё прекрасно поняли, — покачал головой я. — Поэтому повторяю вопрос: кто вы такой? Откуда у вас этот адрес?

— Возможно, вы забыли, но у меня есть архив…

— Ваш архив мы тоже нашли. Дашка взломала код доступа ещё два часа назад. И документы, которые мы там обнаружили, могли попасть в ваши руки только одним путём. Нас кто-то предал. И этот кто-то — свой. А теперь ответьте на мой вопрос, если хотите дослушать мою историю до конца.

— Я… Вы… Я не могу!

— Серьёзно? Хотите умереть за тайну, которую мы в любом случае вскроем? — Я усмехнулся и махнул рукой, выбрасывая перед собой голографический экран, на котором застыла серьёзная рожа Санька. — Как слышно, Саня?

— Нормально, — улыбнулся он.

— Поведай нашему общему знакомому, что именно ты нарыл?

Саня откашлялся. По его лицу было видно, что он наслаждается моментом. Ещё бы, столько часов копаться в чужом грязном белье, чтобы теперь вывалить его перед владельцем.

— С удовольствием, — начал он. — Начнём с биографии: Вениамин Куликов, журналист, специализирующийся на корпоративных преступлениях. Первое упоминание в инфополе — примерно три года назад. А до этого — ничего. Ни школы, ни университета, ни ранних статей. Как будто человек взял и родился в возрасте сорока семи лет с готовым портфолио. Но ведь так не бывает, правда?

Куликов молчал, только желваки заиграли на скулах.

— Я проверил журналистский реестр, — продолжал Саня. — Ваша аккредитация была оформлена задним числом через подставное издание. Это издательство прекратило существование через месяц после регистрации. Забавное совпадение, не находите? Но и это ещё не всё.

Он выдержал театральную паузу. Я заметил, как Куликов сжал подлокотники кресла.

— Дальше я изучил ваши финансы. Гонорары за статьи настолько мизерные и нерегулярные, что на эти деньги не то что расследование не проведёшь, на них даже квартиру не снимешь. Но при этом вы живёте, ездите по галактикам, встречаетесь с информаторами. Откуда деньги? А деньги, оказывается, приходят с другого счёта. Зарегистрированного на подставную фирму.

Повисла пауза. Куликов сидел неподвижно, только побелевшие пальцы, вцепившиеся в подлокотники, выдавали его напряжение.

— Стиль ваших вопросов тоже показался мне знакомым, — продолжил Саня. — Я аналитик и работаю с паттернами поведения. Ваши вопросы слишком структурированы и нацелены на детали. Так спрашивает не журналист, а следователь на допросе. И тогда я задал себе вопрос: кто из известных мне следователей проявлял интерес к нашему делу?

Он выбросил на экран два изображения. Слева: старое фото Василия Петровича Чесалина из служебного удостоверения. Справа — снимок Вениамина Куликова, сделанный камерой в космопорте. На первый взгляд — разные лица и внешность. Но если присмотреться внимательнее, можно заметить общие черты. Посадка головы, разворот плеч, характерный изгиб бровей. Пластическая хирургия меняет внешность, но не может изменить манеру держаться. Да контуры лица остались практически нетронуты.

— Василий Петрович Чесалин, — произнёс Саня, — старший следователь особого отдела. Вы начали расследовать убийство Гиреева три года назад. Дело закрыли, вы не согласились с версией начальства и продолжили копать самостоятельно. Взяли бессрочный отпуск и исчезли. А через месяц на Перекрёстке зарегистрировалась новая личность, некий журналист: Вениамин Куликов. Вы неплохо зачистили своё прошлое, но забыли одну деталь. В вашем облаке сохранилась старая копия служебного удостоверения. Не спрашивайте, как мы его нашли. Просто примите как факт.

Саня замолчал и откинулся на спинку стула, явно довольный произведённым эффектом.

Я перевёл взгляд на Куликова. Тот сидел, глядя в одну точку перед собой. Его лицо побледнело, на лбу выступила испарина, но он всё ещё держался. Профессионал.

— Я сравнил вашу манеру речи из архивов допросов с вашими интервью, — добавил Саня уже мягче. — Лексические паттерны, построение фраз, характерные паузы. Всё совпадает. Вы хороший следователь, Василий Петрович. Но как журналист вы не очень.

Я подался вперёд, глядя в глаза Куликову-Чесалину

— Ну что, Василий Петрович? Будем продолжать наши игры или перейдём к делу? Начинайте уже говорить и, возможно, вы доживёте до завтрашнего утра.

— Давайте заключим сделку. — Чесалин перевёл на меня взгляд, в котором не осталось и следа от паники.

— Вы не в том положении, чтобы диктовать условия, — покачал головой я.

— Возможно, — флегматично пожал плечами он, — но я в состоянии облегчить вашу работу. Я знаю, кто слил данные о вас, и могу назвать его имя.

— Но? — резонно заметил я.

— Но вначале вы закончите свой рассказ. И тогда, даю вам слово офицера, я без утайки выдам вам всю имеющуюся у меня информацию. Идёт?

— Почему нет? — усмехнулся я и откинулся на спинку кресла. — Не желаете заказать ужин? Что-то я проголодался.

— Не откажусь, — вежливо улыбнулся Василий Петрович.