Известия об учиненном нашими моряками погроме в Нагасаки достигли Эдо на день раньше, чем в проливе Урага появились эскадра Лихачева. Принес эту замечательную новость сам министр иностранных дел сегуната (по крайней мере так его мне отрекомендовал выступивший как обычно в роли посредника Харрис) родзю [1] Хотта Масаёси. За несколько дней до того, этот маленький, мягко говоря, склонный к полноте и абсолютно лысый человечек в роскошном придворном наряде вел себя так, как будто сделал мне своим визитом огромное одолжение.

Коротко ознакомившись с поданным ему списком моих требований, он пренебрежительно отложил в сторону все три экземпляра (на японском, русском и английских языках) и не без пафоса в голосе заявил, что Страна Восходящего солнца никогда не пойдет на подписание столь унизительных условий.

— Тем хуже для нее, господин Хотта, — пожал я плечами. — Потому что следующие условия будут гораздо менее почетными.

— И они так же будут отвергнуты! — фыркнул напоминавший колобка сановник.

— Поживем увидим. Но теперь будьте любезны взять эти документы с собой и довести их содержание до Большого совета сегуната. Чтобы в следующий раз у нового представителя вашей страны не было повода заявить, что он ничего не знает о причинах конфликта и наших, весьма замечу, умеренных требованиях.

— Вы называете их умеренными? — вперил в меня свои маленькие глазки японец.

— Конечно. Я, признаться, сам иной раз поражаюсь своему миролюбию и долготерпению. Если помните, то враждебные действия начала именно ваша сторона. Это ваши подданные устроили покушения на меня и напали на моих людей.

— Наше правительство тут совершенно ни при чем!

— Почему же в таком случае вы отказались не то, что от наказания виновных, но даже от проведения расследования? Не потому ли, что истинные заказчики преступления находятся в Эдо, и вы просто опасаетесь выйти на самих себя?

— Случившееся с вами происшествие, высокородный принц, — твердо заявил родзю, — глубоко опечалило нас. Однако мы никогда не согласимся пожертвовать территориями либо суверенитетом нашего древнего государства. Впрочем, я, разумеется, доведу ваши условия до Совета, после чего мы их обсудим и дадим вам окончательный ответ.

— Прекрасно! Это все, что я хотел услышать.

Как и следовало ожидать, бакуфу не стало торопиться с принятием решения, и только известия из Нагасаки вывело японское правительство из состояния нирваны. Маленький министр снова появился на борту «Генерал-Адмирала», но сегодня я встретил его не в адмиральском салоне, а на верхней палубе, причем во время артиллерийского учения.

— Что все это значит? — вытаращился он на суетящихся у пушек матросов.

— Тренировка, — усмехнулся я.

— Вы хотите проделать с Эдо то же самое, что и с Нагасаки?

— Не знаю, о чем вы.

— Ваши корабли напали на наш порт и устроили там жестокую резню! Захватили два наших корабля, а остальные потопили!

— И что же вас удивляет?

— Но… мы ведем переговоры! Обычно это подразумевает прекращение боевых действий и уж во всяком случае столь подлых нападений!

— Полегче на поворотах, господин Хотта. Мы ведем войну и не договаривались о прекращении огня. Не говоря уж о том, что постоянные задержки с вашей стороны никоим образом не свидетельствуют о желании прийти к соглашению.

— Мы делаем все что в наших силах…

— Вы делаете недостаточно! Вы сообщили Совету сегуна о наших требованиях?

— Да, но…

— Каков будет ответ?

— Но мы не можем ответить так быстро. Это невозможно!

— Мистер Харрис, — обратился я к прибывшему вместе с министром американцу. — Вы случайно не в курсе настроений японского кабинета?

— Увы, нет, — картинно развел руками консул, еще накануне уведомивший меня о том, что японцы попытались связаться с командующим британскими экспедиционными силами лордом Сеймуром, надеясь, что тот окажет им помощь.

— Что ж, в таком случае переведите нашему японскому другу, что если завтра до полудня я не получу внятного ответа от бакуфу, мои пушки откроют огонь и не оставят от Эдо камня на камне. Затем моя эскадра двинется вдоль побережья и…

— Хорошо-хорошо, — замахал руками Харрис, после чего разразился довольно-таки эмоциональной речью в адрес своего подопечного.

Тот выслушал его с каменным лицом, после чего выдал свое предложение.

— Японское правительство предлагает вашему императорскому высочеству денежную компенсацию. Миллион… нет, два миллиона мексиканских долларов!

— Удивляюсь, милостивый государь, — устало отозвался я. — Как вам и вашим коллегам из Большого совета вообще пришло в голову сделать мне столь недостойное предложение? Мы же в конце концов не лавочники!

— Что вы хотите? — в голосе японца странным образом смешались злость и одобрение. — Унизить нашу страну еще больше и навсегда стать нашим врагом?

— Все что я хочу, господин Хотта, это справедливости. Виновные должны быть наказаны, и я не могу остановиться на полпути. Также мне не страшны новые враги, в конце концов одним больше, одним меньше… Ну и разумеется, Японии не стоит рассчитывать, будто мои прежние противники станут вам друзьями. По отношению к вам они такие же хищники, причем, можете поверить мне на слово, гораздо более подлые и беспринципные. Давайте будем откровенны. Страна Восходящего солнца столкнулась с вызовами, которые на данный момент ей не по плечу. Причем виноваты в этом прежде всего вы сами. Я имею в виду сегунат Токугава. Возможно, двести лет назад политика изоляции и имела смысл, но теперь она стало оковами на руках Японии. Вам следовало отказаться от нее еще как минимум после прошлой Опиумной войны, когда европейцы силой навязали Китаю неравноправные договоры. Теперь уже поздно, и бакуфу придется пожинать плоды политической недальновидности.

— У лорда Сеймура больше кораблей, чем у вас! — выложил свой последний козырь Хотта.

— И что с того? — холодно улыбнулся я. — Я не буду говорить теперь вашему превосходительству, что уже неоднократно имел дело с Роял Нэви при подобном соотношении сил, ибо это не имеет значения. Важно то, что адмирал Сеймур и генерал Кузен-Монтабан заняты сейчас Цинским Китаем, выгоды от разгрома которого на два порядка превышают все, что может дать им Япония в ближайшие пару десятков лет, а то и больше. Посему не тешьте себя надеждами, вы не получите помощи от европейцев! В лучшем для вас случае они ограничатся формальным протестом, в худшем сделают вид, что это их вообще никак не касается.

— Но сегун никогда не согласится с потерей Эдзо!

— Да забудьте вы об Эдзо! Нравится вам это или нет, но это теперь русская земля. А если вы продолжите упорствовать, то их примеру последуют оба острова Цусимского архипелага.

— Глава оппозиции, принц Токугава Мито никогда на это не согласится. Он уже выдвинул требование получения одобрения императора для подписания договоров с иностранными державами.

— Помяните мое слово, после того, как я сожгу Эдо и все остальные прибрежные города Японии, цусимский дайме Со Ёсиёри сам прибежит ко мне и выразит горячее желание стать вассалом Российского императора. Затем его примеру последуют Тёсю и Сацума…

— Это невозможно!

— Как знать, господин Хотта. Хотя одно я могу утверждать с совершенной уверенностью, во всех этих бедах японцы будут винить не столько меня, сколько имевшего всю полноту власти, но ничего не сделавшего для защиты своей страны сегуна! Все: от императора и самых могущественных дайме до последнего нищего — будут винить в своих бедах Токугава и его сподвижников. Вы хотите быть в их числе?

— Что вы предлагаете?

— Вы знаете мои требования. От них я не отступлю ни на шаг. Но как только наши отношения будут урегулированы, мы сможем стать союзниками.

— Вы предлагаете нам союз? — едва не задохнулся японец. — После всего, что случилось!!!

— А почему нет? Главная проблема сегуната сейчас это не бородатые варвары на черных кораблях, а слабость бакуфу. Посмотрите правде в глаза, вы оказались не способны решать поставленные жизнью вопросы. И все, кто еще недавно боялся бросить косой взгляд в вашу сторону, теперь все смелее поднимают голову, объединяясь вокруг фигуры императора. Он просто знамя или ширма, если угодно. Но те, кто стоит вокруг него… Это реальные люди с реальной силой. И они жаждут вернуть потерянные триста лет назад власть, богатство и влияние. Разве я ошибаюсь?

— К сожалению, вы во многом правы, высокородный принц, но… откуда такие познания о нашей жизни?

— Разве это имеет значение? Важно другое. Я могу вам помочь. Пусть те, кто против вас, станут и нашими врагами. Пусть они, выступив против мирного договора с Россией, объединятся и соберут силы. Вы же позволите им это, заявив о своем несогласии и необходимости выиграть время, то есть подписать и мирный договор, и торговое соглашение на условиях, которые мы заявляем. А потом, скажете вы, мы соберемся с силами и пусть не завтра, а через десять, двадцать, даже и тридцать лет вернем свое. Побеждает терпеливый.

Хотта озадаченно посмотрел на меня, не скрывая удивления. Ведь по факту я выложил ему его собственную аргументацию, которую он озвучивал на Совете сегуна. И то, что мне эти мысли ясны и очевидны, его привело в недоумение. Чего хочет этот непонятный гайдзин? Так и читалось на его потерявшем привычную маску лице.

— Итак, вы уступите и дадите им действовать. Они ухватятся за такую возможность и примутся собирать армию для вторжения или на Эдзо, или на Цусиму, в сущности безразлично. Но скорее первый вариант. Мы не станем пресекать эти опасные поползновения. Пусть придут все и сразу. А затем мы их уничтожим. Всех до одного. И пойдем громить их княжества.

— Вы так уверены в своих силах… — не без сомнения и горечи заметил Хотта.

— У меня было много возможностей убедиться в могуществе русского флота и армии. Но вернемся к нашим баранам… Оппозиция будет полностью уничтожена, но что еще важнее, все увидят, что их план — пустышка. Они будут дискредитированы. А дальше мы с вами подпишем мир и заключим военный союз. По которому ваши внутренние и внешние враги в случае прямой угрозы вашей территории станут и нашими. И тогда вы сможете постепенно наладить свою жизнь. И мой вам совет, надо взять под плотный контроль императора. Возможно, стоит перенести столицу из Киото в Эдо. Может даже поменять своей столице название, подчеркнув тем самым, что началась новая эра. И держать близко к себе, не допуская иных прочих.

— Это воистину мудрый и коварный план, великий князь.

— Другого варианта у вас нет и не будет. Если мы сделаем все, как я рассказал, то в мирном договоре можем прописать секретные статьи и разделить будущие колониальные владения в Азии.

— Но вы будете первыми, а мы вторыми.

— И что в этом плохого? Лучше быть серебряным драконом рядом с золотым, чем бешеной собакой на поводке у европейцев.

— А вы разве не европейцы?

— Открою вас страшную тайну, господин Хотта. Мы русские для англичан и французов такие же азиаты, как и вы. Разве что белые. И сколько бы мы их ни били, они никогда не признают нас равными. Два с половиной века тому назад наше положение было таким же уязвимым, как ваше теперь. Но мой предок Петр Великий смог провести необходимые реформы, после чего все соседи были вынуждены считаться с ним. Теперь дело за вами. Необходимые Японии реформы так или иначе все равно будут проведены. Вопрос лишь в том, кто их возглавит? Сегун или…. Впрочем, это дело будущего, а теперь мне необходимо услышать ответ. У вас в сутки и ни минутой более!

Увы, но даже появление в проливе Урага эскадры Лихачева не смогло подтолкнуть Большой совет сегуна к принятию хоть какого-нибудь решения, а примерно за час до окончания ультиматума на мой флагман снова прибыл Харрис, на сей раз, правда, без японского министра.

— Боюсь, что у меня плохие новости, милорд, — мрачно заявил он. — Бакуфу было практически готово принять ваши условия, как в дело вмешались посланцы императора, привезшие указ Комэя о запрете каких-либо переговоров с иностранцами без его ведома. Старейшины, к слову сказать, и без того колебались, а теперь у них и вовсе связаны руки.

— И что решил император?

— Могу сказать лишь одно, японцы не намерены уступать. В город со всех сторон стягиваются отряды каких-то оборванцев. Безземельные самураи, чернь, какие-то непонятные проповедники…

— Любопытно…

— Представьте себе, эти негодяи призывают к расправе над всеми иностранцами без исключений. К счастью, их в Эдо не так много, да и те успели в большинстве своем покинуть этот проклятый город!

— А вы?

— Мой долг повелевает мне остаться, но скажу честно, в мои намерения не входит близкое знакомство ни с японскими фанатиками, ни с огневой мощью ваших фрегатов. Поэтому я вынужден обратиться к вашему высочеству с нижайшей просьбой…

— Я понял, мистер Харрис. Разумеется, вы можете рассчитывать на мое гостеприимство. А поскольку разместиться на военном корабле вам вряд ли удобно по политическим мотивам, отправляйтесь на «Константина». Я распоряжусь выделить апартаменты, достойные вашего статуса и дружбы между нашими народами. А поскольку пароход под коммерческим флагом, ваш нейтралитет не пострадает.

— Я больше опасался, что пострадает моя шкура, — ухмыльнулся консул. — Но в любом случае примите мой искреннюю благодарность.

— Не за что! — усмехнулся я и, вытащив из кармана часы, отщелкнул крышку.

До окончания срока ультиматума оставалась четверть часа, и я приказал готовиться к открытию огня. Беда была лишь в том, что крюйт-камеры кораблей моей эскадры вовсе не безразмерны. И если на не участвовавшем пока в боях «Генерал-Адмирале» оставался полный боезапас, то корабли Лихачева и Истомина уже успели потратить часть своих бомб и ядер в Нагасаки.

Имевшегося запаса, впрочем, вполне хватало для того, чтобы превратить Эдо в груду пылающих развалин… но не более. На остальные прибрежные города, в случае если японцы продолжат упорствовать, уже ничего не останется. К тому же, у будущей столицы страны Восходящего солнца имелись какие-никакие укрепления с береговыми батареями. И пусть пушки там стояли далеко не самые современные, приближаться к ним на малую дистанцию было плохой идеей.

Первыми открыли стрельбу по Эдо нарезные пушки Баумгарта. Их дальность практически втрое превосходила соответствующие показатели японских орудий, при весьма приемлемой точности. Единственный недостаток — их на наших кораблях не так много. Тем не менее после нескольких десятков выстрелов одна из бомб угодила прямо в японский погреб, после чего раздался взрыв, и пытавшиеся отвечать нам батареи замолкли.

После этого все фрегаты, включая флагманский «Генерал-Адмирал» снялись с якоря и подошли к вражеским укреплениям ближе, чтобы ввести в дело многочисленную гладкоствольную артиллерию. Ответный огонь японцев оказался неточен. Так что даже после того, как наши корабли оказались в пределах досягаемости противника, ему удалось добиться никак не более двух десятков попаданий ядрами, не причинивших нам сколько-нибудь серьезных повреждений.

Видя это, командиры кораблей осмелели и еще ближе подошли к вражескому берегу, желая как можно скорее подавить его сопротивление. Оборотной стороной этого стали многочисленные перелеты наших бомб, то и дело обрушивавшихся на городские окраины, вследствие чего там начались пожары. Поначалу японцы пытались их тушить, но русские снаряды падали все гуще, раз за разом воспламеняя деревянные лачуги японской бедноты. А когда ближе к вечеру усилился ветер, заполыхало так, что огонь было уже не остановить.

В последствии, правда, выяснилось, что творцами по крайней мере некоторых пожаров стали прибывшие на борьбу с «длинноносыми варварами» безземельные самураи. Поджигая казавшиеся им зажиточными дома, они получали легальный повод врываться внутрь и тащить под шумок все самое ценное. А поскольку большинство верных сегуну войск и дружины дайме к тому времени покинули Эдо, в нем вскоре воцарилась самая настоящая анархия.

Тем временем нашим кораблям удалось привести к молчанию береговую оборону японцев, и я отдал приказ о высадке десанта. Честно говоря, военного смысла в этом было немного, но русский флаг над хотя бы частью будущей японской столицы давал ощутимый бонус на переговорах. Поэтому морские пехотинцы и приданные им абордажники из числа команд начали занимать места в шлюпках.

Всего у нас было порядка двух сводных батальонов, составленных из бойцов Аландской и Балаклавской бригад. Вместе с матросами получилось что-то около тысяч штыков, при четырех батареях митральез. Малое количество, впрочем, с лихвой компенсировалось их прекрасной выучкой и современным вооружением. Карабины «шарпса» у рядовых и револьверы у командного состава включая унтеров обеспечивали невиданную в здешних местах плотность огня, а «Константиновские картечницы» вообще оказались настоящим «вундерваффе», при звуке очередей которых самураи разом теряли волю к борьбе и пускались в паническое бегство.

Достигнув берега, десантники тут же бросились в атаку и, поддерживая себя дружными криками ура, заняли практически брошенные японцами укрепления. Те же немногие, кто сумел уцелеть под обстрелом и не покинул пост, погибли все до единого.

Убедившись, что форт совершенно очищен от противника, командовавший десантной партией комбат аландцев капитан второго ранга Одинцов приказал занять оборону.

— Капитан-лейтенант Тимирязев! — начал командовать он. — Извольте расставить аванпосты и развернуть батареи митральез. И распорядитесь поднять над фортом наш флаг!

— Есть!

— А ты, Меркурьев, — повернулся он к артиллерийскому квартирмейстеру, — осмотри японские орудия, да разверни те, что уцелели, в сторону города.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, только…

— Что, только?

— Людей бы. Пушек-то вон сколько и, почитай, все целые. Только у пары станки разбило, да еще одну совсем покорежило.

— Бери моим именем десантников и кого сочтешь нужным. Да осмотри еще уцелевшие боеприпасы, может иные и разворачивать не стоит?

— Сей секунд управлюсь! Заряжать ядрами или картечью?

— Да чем найдешь, тем и заряжай. Тут уж выбирать не приходится…

Пока его подчиненные деятельно готовились к обороне, Одинцов приказал прихваченному с собой сигнальщику взять флажки и просигналить на эскадру.

«Форт захвачен. Противник бежал. Потери незначительны. Жду дальнейших приказаний».

Через минуту на флагмане за семафорили в ответ — «Генерал-адмирал выражает вам свое совершеннейшее удовольствие!»

— Ну вот и слава Богу, — облегченно вздохнул капитан второго ранга, непроизвольно скосив глаза себе на грудь, как будто прикидывая, какой именно крест украсит ее в ближайшее время. А может быть даже «звезда»?

— Что вы сказали, Михаил Николаевич? — отвлек его от размышлений незаметно подошедший Тимирязев.

— Что? — встрепенулся офицер, сообразивший, что последние мысли, как безусый гардемарин, выразил вслух. — Нет, ничего такого. Просто думаю, скоро ли японцы контратакуют?

— Полагаю, им теперь не до того, — хмыкнул командир первой роты аландцев, показывая на дымы многочисленных пожарищ.

— Да уж, — согласился Одинцов. — Даже не знаю, на что они надеялись, собираясь сопротивляться?

Пока шел захват Ураги, часть эскадры, главным образом корветы, двинулись в глубь залива, время от времени постреливая из дальнобойных орудий по городу. Как я уже упоминал, там и без того занялись пожары, а каждая новая бомба лишь добавляла неразберихи.

Огонь бушевал в столице сегунов более двух дней, пока наконец неспособность сторонников императора навести порядок стала очевидной даже для них самих. И только после этого сторонники Токугава нанесли ответный удар. Правда, не по нам. Вернувшиеся в Эдо войска железной рукой вымели из столицы своих противников, не делая разницы между ними и обычными мародерами, безжалостно расправляясь и с теми, и с другими. Все это время в сторону нашей эскадры и все еще удерживаемого нами форта Урага не было сделано ни единого выстрела. И лишь когда столица окончательно вернулась под контроль бакуфу, ко мне вновь прибыл господин Хотта.

На сей раз охранявшие его самураи были облачены не в парадные кимоно, а в самые настоящие ламеллярные доспехи, пластины которых несли на себе следы ударов и кровавых брызг. Судя по неприязненным взглядам японцев, они бы и сейчас с большим удовольствием пустили свои мечи в дело, но вооруженные до зубов морские пехотинцы не оставляли ни малейшей надежды на успех подобного предприятия.

— Высокородный принц Константин, — обратился ко мне родзю. — Великий сегун Токугава Есинобу уполномочил меня объявить, что все ваши условия будут приняты нами в полном объеме и без каких-либо оговорок. В связи с чем почтительно прошу вас прекратить боевые действия и не обстреливать больше японские города.

— Как вы сказали? — спохватился я, сообразив, что услышал незнакомое имя. — Есинобу? [2]

— Прежний сегун, высокочтимый господин Иэсада, — оскалился японский министр, — скончался, и его приемником стал молодой господин Есинобу.

— Передайте мои соболезнования родным прежнего правителя, скорблю о том, что так и не успел встретиться с ним лично. Кстати, а что по этому поводу думает император?

— Комэй объявлен недееспособным. Поэтому договор с вашим высочеством подпишет сегун.

— Вот значит как… Могу ли я рассчитывать на личную встречу с господином Есинобу?

— Можете! — неожиданно заявил на не слишком хорошем французском языке один из сопровождавших Хотта самураев и стащил с головы шлем и прикрывающую лицо маску. — Я — Токугава Есинобу!

[1] Родзю — обычно переводимое как «старейшина», было одной из высших государственных должностей при сёгунате Токугава в период Эдо в Японии. Член Совета старейшин. Родзю обычно назначались из числа фудай-даймё с владениями от 25 000 до 50 000 коку.

[2] В нашей истории Токугава Есинобу стал последим сегуном, только только в 1867 году, несмотря на то, что имел все шансы получить власть девятью годами ранее после смерти Токугава Иэсада в 1858.