Несмотря на то, что изначально я не собирался задерживаться в Ново-Архангельске больше чем на неделю, «Великий князь Константин» простоял на его рейде более месяца. Слишком уж много проблем и перспективных направлений оказалось в этой, якобы забытой богом и людьми отдаленной колонии. И пусть каждое из них заняло не так уж много времени, все вместе заставило меня задержаться.

На самом деле, необходимость вмешиваться лично в каждую мелочь не слишком хорошо характеризует вашего покорного слугу именно как управленца. По идее все что я должен это определять стратегию, назначать на главные направления ответственных, выделять ресурсы и, разумеется, контролировать исполнение, строго спрашивая с виновных и поощряя отличившихся…

Увы, возможно я всего лишь пытаюсь себя оправдать, но в России так не практически не бывает. И если руководитель не будет вникать во все мелочи, раздавая живительные затрещины всем причастным, результата может и не получиться. Поэтому я все больше начинаю понимать, своего знаменитого предка — Петра Великого, который все царствование старался быть в каждой бочке затычкой, поскольку прекрасно знал, что, если не проконтролировать работу своих «птенцов» должным образом, они непременно либо все испортят, либо разворуют. А то и совместят и то, и другое весьма причудливым образом.

Но, как бы то ни было, основную часть проблем удалось разгрести, остальные взвалить на местное руководство в лице адмирала Воеводского и прочих директоров Русско-Американской компании, а также вынужденно примкнувшего к ним мистера Дугласа, после чего я торжественно отчалил, чтобы все-таки продолжить ознакомление с Дальневосточными владениями нашей необъятной Родины.

Несмотря на то, что освоение этих окраин началось еще в XVII веке, наше присутствие здесь можно назвать лишь чисто символическим. По сути, до начала Восточной войны, (которую в этой реальности никто так и не стал называть «Крымской») ­мы имели всего лишь два порта. Охотск и Петропавловск-Камчатский. Сейчас усилиями генерал-губернатора Николая Николаевича Муравьева, еще не получившего титул графа Амурского, строится еще один — Николаевск-на-Амуре. Но поскольку Петропавловск закрыт, общее количество портов не изменилось.

Именно туда я сейчас и направлялся, стараясь не терять времени. Поэтому не стал заходить ни на Алеуты, ни в брошенный Петропавловск, ни в Охотск. Будет еще время. По крайней мере, я на это надеюсь. Несмотря на довольно свежую, чтобы не сказать штормовую погоду переход прошел без приключений. И «Великий князь Константин» и конвоировавший его «Генерал-Адмирал» в очередной раз показали себя прекрасными мореходными судами. Из неприятного можно отметить разве что окончательно подошедший к концу уголь, из-за чего последние мили мы проделали едва ли пяти-узловым ходом, пока наконец не вошли в устье реки Амур, где располагался административный и военный центр новообразованной Приморской области Дальневосточного наместничества.

На всем протяжении от острова Оремиф до самого Николаевска нас встречали пушечным салютом расцвеченные флагами корабли эскадры Лихачева, пришедшие сюда двумя неделями ранее, и немногочисленные суда Сибирской флотилии. Выстроившиеся на верхних палубах и реях матросы кричали — ура! Иногда к всеобщей какофонии подключались орудия береговых батарей. Всего каких-то два года назад эти маломощные и изрядно устаревшие пушки громили англо-французскую эскадру в Петропавловске, а теперь приветствовали изрядно задержавшегося наместника.

На берегу нас встречал своевременно оповещенный о прибытии великого князя генерал-губернатор, все местное начальство, а также не избалованное празднествами местное население. Не хватало разве что колокольного звона, но заложенный в прошлом году собор в честь святителя Николая еще не достроен, а у единственной пока что часовни на мысе Кошка, есть только корабельная рында, которой при всем желании не изобразить благовест.

Николай Николаевич Муравьев, в равной степени мало походил как на своего дальнего родственника и полного тезку Муравьева-Карского, так и на свой парадный портрет кисти Маковского [1]. На нем, то есть на портрете, Муравьев выглядит уже человеком пожилым, уставшим и понимающим, что лучшие годы уже позади, а впереди только медленное увядание и ничего не значащие почести. Сейчас же передо мной моложавый, полный сил крепкий мужчина, которому нет еще и пятидесяти. Да к тому же еще и необычайно популярный в Сибири.

— Счастлив приветствовать ваше императорское высочество… — начал он свою речь, но я не дал ему закончить, а подошел и раскрыл объятия, разом сломав весь церемониал.

— Душевно рад личной встрече! — постаравшись придать своему голосу как можно более теплоты начал я. — Наслышан о ваших делах.

— И мы о ваших победах, — немного нескладно отозвался будущий граф, никак не ожидавший от меня подобного проявления приязни.

Под всеобщие крики мы обнялись и расцеловались, после чего какой-то широкий в кости купчина, имевший судя по смуглому лицу немалую примесь крови местных аборигенов, преподнёс мне на застеленном расшитым рушником серебряном блюде хлеб и соль.

— Не побрезгуйте, ваше высочество!

— Ни в коем случае, — улыбнулся я, отламывая кусок хлеба и макая его в соль.

— Вкусно? — с надеждой поинтересовался представитель деловых кругов.

— Очень! Правда с бужениной да под чарочку, оно, пожалуй, лучше будет.

— Так это… — растерялся на секунду купец, но тут же поправился. — Это мы мигом!

Следующим угощение отведали великая княгиня и успевший изрядно проголодаться Николка, после чего мы дружно проследовали в генерал-губернаторскую резиденцию, где по этому случаю был накрыт стол. Мы с Муравьевым сидели рядом. По левую руку от меня посадили его супругу — Екатерину Николаевну, носившую в девичестве имя Катрин де Ришамон. Анастасия Александровна соответственно заняла место подле губернатора, что само по себе являлось большой честью и явным признаком благоволения.

Угощение было хоть и простым, но по-сибирски обильным. Несколько видов дичи, от фазана до кабана. На закуску к водке нежнейшая лососина, блины с маслом и крупная, янтарная икра чавычи, отличавшаяся нежным вкусом с ореховыми оттенками. Берешь этак блинок, накладываешь ложкой икорку, рюмку пригубил в меру и закусываешь. Во рту полнейшая симфония вкусов. Просто и вкусно до чрезвычайности.

— Говоря по чести, мадам, — улыбнулся я губернаторше, — никак не ожидал увидеть вас здесь.

— Я не люблю оставаться одна в Иркутске, — на хорошем русском языке ответила мне француженка, — и всегда стараюсь сопровождать мужа в его разъездах. Впрочем, кажется, ваша супруга поступает так же?

— О да, однако путешествие на пароходе все же гораздо более комфортабельно, нежели по нашим сибирским ухабам.

— Ваше высочество бывали в Сибири?

— До сих пор нет, но не нужно лично бывать в Африке, чтобы знать о тамошней жаре или в Париже, чтобы быть наслышанным о красоте французских женщин!

— Вы льстите мне…

— Отнюдь. Я всего лишь выражаю восхищение вкусом любезнейшего Николая Николаевича и самоотверженности его избранницы.

Муравьев в свою очередь тоже старался ухаживать за великой княгиней, так что торжественный обед прошел в весьма приятной обстановке. Мы много шутили, рассказывали о разных забавных случаях приключившимися с нами во время путешествия. Стася помимо всего прочего рассказала о злоключениях сопровождавшей ее Габи, опустив, впрочем, род занятий прекрасной мулатки в Рио-де-Жанейро.

Надо сказать, экзотическая внешность бразильянки мало кого оставила равнодушным. В сущности, наши дальневосточные владения тот еще Вавилон. Здесь с легкостью можно встретить китайца или маньчжура, бурята или орочанина с удэгейцем, но вот чернокожие кажется до сих пор не встречались.

— Мне показалось, или в Николаевске и впрямь мало китайцев? — спросил я, припомнив, что они составляли весьма значимую часть местного населения и во время Русско-Японской и Гражданской войн.

— Помилуйте, Константин Николаевич, — удивился Муравьев, — откуда же им тут взяться? Китайцы и в Центральной Маньчжурии встречаются до крайности редко.

— Вот как? А я почему-то думал, что здесь довольно обширное китайское население.

— Вовсе нет. Маньчжурские власти не слишком поощряют переселение китайских подданных в свои родовые вотчины за Ивовым Палисадом. [2]

— Любопытно. А что и в Приморье их тоже нет?

— Весьма немного, да и те, что есть, находятся там незаконно, — хитро усмехнулся Муравьев, давно вынашивающий планы по присоединению этих территорий. — А почему вы спрашиваете?

— Да потому, любезнейший Николай Николаевич, что сложившаяся сейчас ситуация требует от нас немедленных действий. Китай в очень сложном положении. Насколько мне известно, начавшиеся еще в прошлом году военные действия Англии и Франции против Империи Цин и не думают прекращаться. Напротив, союзники, несмотря на очевидное вроде бы неравенство сил, продолжают решительное наступление и готовятся теперь к штурму Кантона.

— В сущности их можно понять, — поддакнул генерал-губернатор. — После недавних поражений союзникам надо хоть как-то реабилитироваться… Вот они и нашли противника себе по силам!

— Можно и так сказать, — отмахнулся я от неуклюжей попытки польстить. — Но главное не в этом, а в том, что наши заклятые друзья сейчас заняты противостоянием с Китаем и потому не имеют возможности вставлять нам палки в колеса. То же самое можно сказать и про империю Цин, внимание которой отвлечено событиями на Юге. Как по мне, грех не воспользоваться подобной ситуацией!

— И что же сочтет за благо предложить ваше императорское высочество?

— На первый взгляд у нас есть три пути. Первый –­ мы поддерживаем китайское правительство в его борьбе против иноземных захватчиков. Это очень хорошо соответствует нынешним русско-английским отношениям, когда и мы и Лондон, вместо того чтобы договориться по ключевым вопросам, пытаемся пакостить друг другу по мелочи. Но весьма плохо скажется на наметившемся сближении с Францией.

— Скажу вам больше, ваше императорское высочество. У Маньчжурской династии нет ни одного шанса отбиться. Они никак не могут справиться с тайпинами, где уж тут противостоять объединенным силам двух ведущих европейских держав. Наша помощь тоже ничего не решит, ибо мы, как ни неприятно это признавать, слишком слабы в тихоокеанском регионе.

— Согласен. Поэтому вырисовывается второй вариант. Вступить в войну на стороне наших недавних врагов и принять участие в дележе Китая. Что скажешь?

— Даже не знаю. Британия наш главный и непримиримый противник и даже временное сближение не приведет к установлению дружественных отношений.

— Это не так и важно. Обстановка такова, что англичанам это выгодно. И самое интересное, сейчас они все равно нам ни в чем помешать не смогут. Но есть еще третий вариант. Мы никак не поддерживаем ни одну из сторон, но пока идет война под шумок пытаемся прибрать бесхозные территории.

— Полагаю, третий вариант сулит наибольшее количество выгод! — тщательно подбирая каждое слово заметил Муравьев. — Если действовать решительно, и вовремя предложить посредничество в урегулировании конфликта, мы можем совершенно без крови приобрести весьма обширные территории по Амуру и Уссури.

— Думаешь, стоит ограничиться Приморьем? — усмехнулся я.

— Вовсе нет. При известной ловкости мы могли бы расширить наши владения вплоть до Сунгари и даже зайти на Корейский полуостров, но повторюсь, при нынешнем весьма малом количестве русского населения решиться на что-то большее не представляется возможным. Судите сами, Константин Николаевич. До войны здесь в Николаевском посту было всего шесть казаков. Сейчас население увеличилось почти до тысячи душ, но основная часть их, это переселенцы из покинутого нами Петропавловска. Те несколько сотен что доставлены вашей экспедицией, без сомнения, важное подспорье. Но, согласитесь, для столь обширной территории это капля в море. И если правительство не найдет возможности изменить эту ситуацию…

— Найдет, — спокойно ответил я. — Те, кого привез Лихачев это, что называется, первая ласточка. Мы планируем сделать такие рейсы регулярными.

— Я слышал от этом, — кивнул губернатор, — но, говоря по чести, не смел надеяться. К сожалению, в Петербурге не так много лиц, понимающих необходимость скорейшего заселения Сибири и Дальнего Востока, а, следовательно, и открывающиеся этим перспективы. Большинство из них видит в Сибири не более чем дармовой источник пушнины, да еще место для отбывания каторжных работ. Отчего и против развития наших территорий.

— Опасаются, что каторжники побегут не на Запад, а на Восток?

— Совершенно справедливо.

— Да уж, дураков на Руси-матушке не сеют, они сами рождаются! — покачал я головой. — Ну да ладно. Будем решать проблемы по мере их поступления. Кстати, если мне не изменяет память, ты еще зимой подал прошение на Высочайшее Имя, об учреждении Амурского казачьего войска. Ничего не слышно, принято ли какое решение?

— Так вы ничего не знаете?

— Помилуй, Николай Николаевич, откуда же? Российских газет я не получал, а иностранным наши внутренние дела вовсе не интересны. Так что?

— Насколько мне известно, все решилось наилучшим образом. Государь не только соизволил согласиться с моим планом, но и повелел переселять на Амур казаков не только из Забайкалья, но также с Дона, Урала и от других войск.

— Прекрасная новость. Хотя, конечно, пока они сюда доберутся…

— А вот и не угадали. Уж не знаю, что там в военном ведомстве приключилось, но на сей раз отреагировали весьма оперативно. Первая партия уже не просто в пути, а ожидается весьма скоро. И если не случится ничего экстраординарного прибудет сюда через две или три недели, а может быть и ранее. Казаков в ней, конечно, не так много, но по нашей бедности в людях и это как манна небесная!

— Прыткие ребята. Любопытно, кому мы обязаны столь быстрым выполнением монаршего поручения?

— Полагаю, недавно назначенному наказному атаману — генералу… как же его, необычная такая фамилия…

— Тацына, ваше превосходительство, — почтительно подсказал внимательно прислушивавшийся к нашему разговору скромный чиновник со знаками различия титулярного советника.

— Благодарю, князь, — кивнул Муравьев. — Точно Тацына! Кажется, он из числа отличившихся во время боевых действий в Крыму?

— И не только в Крыму, — усмехнулся я. — Что ж, господа, вам очень повезло. Петр Федорович — один из лучших казачьих генералов в нашей армии, и я весьма рад видеть его в числе своих подчиненных.

Поскольку эти слова звучали как тост, губернатор тут же кликнул официантов. Надо сказать, к этому времени гости успели насытиться и плавно переместились по разным помещениям. Мы с Муравьевым и приближенными в курительную комнату, а дамы в танцевальный зал. Лакеи быстро наполнили бокалы шампанским, и я снова оказался рядом с тем же титулярным советником.

— Князь? — вопросительно посмотрел я на него.

— Константин Николаевич, — вмешался губернатор. — Позвольте рекомендовать вам моего чиновника для особых поручений князя…

— Михаил Сергеевич Волконский, — с достоинством представился молодой человек.

— Полагаю, сын Сергея Григорьевича? — сообразил я, что передо мной отпрыск осуждённого по первому разряду [3] декабриста.

— Точно так, — кивнул тот, не став добавлять к последнему слову — «с».

Я в ответ отсалютовал ему поданным бокалом и вернулся к Муравьеву. Нам еще предстояло многое обсудить.

— Есть где разместить новоприбывших?

— Места под станицы уже размечены. С возведением домов поможем, продовольствие на первое время тоже найдем, равно как и деньги для подъемных. Кстати, я слышал вы не особо жалуете казачье сословие?

— Не совсем так. На границах, или если угодно фронтире, они не только полезны, но даже я бы сказал безальтернативны. Ибо пригодны не только для хозяйства, но и для службы. Но скажи на милость, какой прок от казачества во внутренних землях империи?

— Вы про донцов?

— Именно! Тамошние казаки за редким исключением привыкли к мирной жизни и откровенно тяготятся службой. Тем более, что приобретение амуниции и оружия, не говоря уж о строевых лошадях, за свой счет разорительно для многих хозяйств. Поэтому я в свое время и высказал мысль, что было бы правильно, переселить тех из казаков, кто этого пожелает на границы, а остальным дать возможность перейти в сословие обычных земледельцев. Как это было сделано при Екатерине Великой. Но наши ретрограды как обычно ни черта не поняли и, тут же возбудившись, поспешили выставить меня врагом всего казачества!

— То есть, против Амурского войска вы не возражаете?

— Ни в коем случае. То, что казаки не платят податей в данном случае совершенно не важно, ибо переселенцы от них так же освобождены. Зато станичники умеют обращаться с оружием и готовы за себя постоять. Это дорогого стоит! Кстати, сколько их ожидается, я имею в виду Забайкальцев?

— Всего планируется переселить порядка 18 000 душ обоего пола. Если удастся привлечь такое же количество с Дона и других войск, получится весьма недурно. Будем расселять их так, чтобы соседи всегда могли прийти друг другу на помощь. Выделять лучшие земли, давать скот. Не за год, конечно, и даже не за два, но полагаю справимся…

— Хорошо. Здесь я целиком и полностью полагаюсь на вашу, Николай Николаевич, опытность. А пока до наступления осенних и зимних штормов надобно решить вопрос с зимовкой флота. Правильно ли я понимаю, что здешние воды замерзают?

— Увы, Константин Николаевич. К тому же Татарский пролив вообще весьма сложен в навигационном отношении. Нужно искать более подходящее место.

— Ну а пока не нашли, придется уходить в порты Китая или Японии. Однако для этого нужен уголь. Мы в походе совсем поиздержались. Есть разведанные месторождения?

— Больше, чем возможностей его добывать. Самое доступное, пожалуй, на Сахалине. Кстати, знаете, как его обнаружили?

— Не имею ни малейшего представления.

— О, это крайне забавная история. Лет сем назад, к Геннадию Ивановичу Невельскому, бывшему тогда еще капитаном первого ранга и начальником Амурской экспедиции, прибыл предводитель проживающего на острове племени нивхов по имени, если не ошибаюсь, Закован. По какому именно делу сейчас уже никто не помнит, но именно тогда кто-то из офицеров обратил внимание, на весьма примечательные пуговицы из блестящего черного камня, украшавшие, если так можно выразиться, кафтан почтеннейшего вождя.

— Они что из угля были? — изумился я.

— Совершенно справедливо!

— Вот черт. И что же было дальше?

— Ну, Невельской, не будь дурак, послал на остров лейтенанта Бошняка, который все хорошенько разведал. Собственно говоря, вон он, — указал Муравьев на скромно держащегося в сторонке офицера. — Если угодно…

— Ваше императорское высочество! — щелкнул каблуками Бошняк.

— Вольно, лейтенант, чай не на плацу. Лучше расскажи про уголь на Сахалине. Много ли его там, какого качества, трудно ли добывать?

— О богатстве месторождения судить не могу, однако склонен полагать, что оно весьма значительное. Добыча тоже не представляет особой сложности, ибо залегает он неглубоко, а в ряде мест и вовсе выходит на поверхность. Что же касается качества, смею заверить, что оный уголь нисколько не уступает лучшим английским сортам, добываемым в Уэльсе. [4]

— Господи, сколько счастья и в одни руки! Неужели совсем без подвоха?

— Увы, ваше высочество. Обилие угля и легкость добычи вполне компенсируются трудностью его доставки, а также отсутствием рабочих рук. Быть может в будущем, когда удастся устроить пути сообщения, станет легче, но теперь…

— И как же ведется добыча?

— Обычно силами экипажей, или же пытаемся покупать у местных. Последнее, впрочем, не так просто. Нивхи не особо склонны к тяжелому труду, чего никак нельзя сказать об употреблении хлебного вина. Причем требуют его всегда вперед, а после выдачи оного… — развел в характерном жесте руки Бошняк.

— Понятно. А что в Приморье угля нет?

— Может и есть, но только мы так далеко пока не заходили, ограничиваясь разведкой береговой линии.

— Любопытно. И что можешь о ней сказать?

— Ранее считалось, что от залива Де-Кастри до Кореи нет ни одной сколько-нибудь пригодной для якорной стоянки бухты. Между тем, там их столько, что можно совершенно свободно разместить два таких флота как Британский.

— А местные жители там есть?

— Весьма немного. Но что особенно интересно, никто из них не только не считают себя подданными Китайского императора, но вообще никоим образом независимы от его властей.

[1] Этот портрет написан в 1863 году уже после отставки Муравьева.

[2] Ивовый палисад, он же Бирэгэнь чжасэ на манчжурском или Любянь на китайском, также Граница ивовых тычин — сеть укреплений из рвов и насыпей, усаженных ивовыми деревьями, сооружённых в период династии Цин в конце XVII века для предотвращения проникновения китайцев в Маньчжурию.

До начала 1870-х китайцев в Маньчжурии и впрямь было немного. Массовое переселение началось в 1878 году, когда власти в Пекине осознали масштаб «русской угрозы», и чтобы не потерять эти обширные, но слабо заселенные территории, сняли запрет на колонизацию. Сами маньчжуры давно по большей части жили в китайских провинциях.

[3] Приговоры участникам декабрьского восстания делились по разрядам, зависящим от степени вины. Руководителей, шедших вне разрядов, повесили. Остальных наиболее виновных приговорили к двадцати годам каторжных работ. Всего было 11 разрядов.

[4] Речь идет о знаменитом Кардифе.