Хангёль тогда мне так и не ответил. Он несколько раз открывал рот, но так и не решился ничего сказать и просто ушел с виноватым лицом. Я попыталась остановить его, выспросить хоть что‐то, но – бесполезно. Решила дождаться вечера, когда мы обычно разговаривали в нашей квартире в оценочном институте, и выяснить все там. Но похоже, он ушел к себе домой. Я опустила голову и, будто в полусне, поплелась в столовую одна.

– Ноль седьмая! – 95‐й радостно поднял руку. Он тоже ужинал без оценщика. 60‐я, сидевшая со своим наставником, извинилась и пересела к нам.

Мои друзья оживленно разговаривали, а я молча пережевывала ужин. Не ожидала, что Хангёль станет избегать меня или моих вопросов. Сердце сдавила знакомая тревога – та самая, что жила со мной в Центре, где я не могла открыть глаза. Привычное одиночество.

Можно ли ему верить?

Окраина должна была быть местом свободы, местом, где можно видеть чувства на лицах других и доверять им!

Я украдкой посмотрела на 95‐го и 60‐ю. А им можно доверять? 95‐й – второй после Хангёля человек, с кем я была близка. Он работал в отделе распределения, мог что‐то знать о складах. Но если я расскажу, что выходила в запретную зону, сохранит ли он секрет? Интуиция подсказывала, что да, ему можно довериться. Но еще пару часов назад мне казалось, что и Хангёль заслуживает доверия.

Я крепко сжала губы и ссутулилась, словно прячась в пузыре. Все снова было похоже на Центр.

– Серьезно? Ты и правда бывал на Окраине? – вдруг спросила 60‐я, и я насторожилась.

95‐й кивнул.

– О чем вы? – спросила я.

– 60‐я жила на Окраине, пока не попала в Центр.

– Откуда ты знаешь? – Я удивленно посмотрела на них.

– Слабо помню, я была совсем ребенком. Меня опекун перевез. Я тогда спросила, зачем мы переезжаем, и он ответил, что получил повышение.

– А я тоже раньше жил на Окраине, и меня тоже перевезли в детстве. Говорили, что опекун подал заявку на переселение и нам повезло, что ее приняли.

Я вспомнила слова своего опекуна: «Мы пришли с Окраины. Но теперь живем в Центре, так что больше не спрашивай». Коротко, но смысл был тот же. Все мы оказались детьми, которых опекуны вывезли в Центр и которые потом вернулись на Окраину.

– А остальные? Тоже сначала жили на Окраине?

– Насколько знаю, да. Хочешь, спрошу? – предложила 60‐я.

95‐й с любопытством посмотрел на меня, и я с трудом удержалась от вопроса: «А это не опасно?» Тем временем 60‐я прошлась по столам, перешептываясь с другими, и вернулась.

– Так и есть. Похоже, все мы родились на Окраине.

– Вот это да… – 95‐й удивленно рассмеялся.

Но я не смогла улыбнуться. Выходит, что при отборе главным условием было рождение на Окраине. Нас не «выбрали», чтобы мы попали сюда, а «позволили вернуться».

Что, если мои догадки верны?

Мы все одного возраста. Что, если мы оказались здесь по выбору кого‐то, кто все это время наблюдает за нами? В памяти всплыли напряженные взгляды оценщиков и строгие правила и запреты. В голову закралось неизбежное сомнение.

Хангёль не мог мне солгать.

Я резко мотнула головой. Хангёль всегда говорил: «Не доверяй только потому, что хочешь доверять. Сначала убедись сама, проверь, а потом решай».

Теперь я наконец приняла во внимание его совет и постаралась для начала привести мысли в порядок. Возможно, Хангёль действительно лгал.