– Кажется, здесь.

Я выбралась почти наугад, подгадав конец вечернего собрания 126‐го, и, конечно, умудрилась заблудиться. Он говорил, что подождет у выхода из здания. Если я правильно его поняла, где‐то здесь уже должен быть виден выход… Но передо мной тянулась глухая стена.

Похоже, мою растерянность заметили, и к стойке подошел сотрудник. Тот же, с которым я столкнулась в день прибытия. Теперь, вечером, его волосы, собранные в хвост, растрепались, и некоторые пряди выбились.

– Разве вы не знаете, что в семь начинается комендантский час? Что‐то ищете?

– Выход.

– Выход? – переспросил он, прищурив один глаз. Голос прозвучал холодно, и по спине пробежала неприятная дрожь.

– Где ваш куратор? – продолжил допытываться он.

– Мы договорились встретиться у выхода. Вот… разрешение на выход за пределами обычного времени, выданное куратором. Подскажете, куда идти?

– Ах вот оно что. – Сотрудник чуть приподнял подбородок, показывая, что понял. Я облегченно выдохнула. – Идите прямо по коридору. Увидите картину – сверните направо, а потом откройте дверь слева.

– Спасибо вам огромное!

Его помощь казалась настоящим спасением. Я торопливо поклонилась, и он вежливо кивнул в ответ. Хвост рассыпался, и волосы мягко упали ему на плечо. Я свернула в синий коридор и двинулась по его указаниям. Наконец я толкнула плечом дверь и через небольшой тамбур увидела 126‐го.

– Заблудилась? – обеспокоенно спросил он. В обеих руках у него были бумажные стаканчики с пластиковыми крышками. Почувствовав мой взгляд, он протянул один.

– Что это?

– Возьми и узнаешь.

Стоило мне обхватить ладонями стакан, как по пальцам разлилось приятное тепло. Из маленького отверстия в крышке тянулся сладкий фруктовый аромат – похоже на фрукты в сиропе. Такой же чай я пила в чайной возле кинотеатра.

– Я купил, чтобы руки не мерзли, но он уже почти остыл.

– Прости. Я и правда заблудилась.

– Это мне надо извиниться, – пробормотал он и чуть отступил в сторону. Передо мной открылся двор – просторная площадка размером почти с аудиторию, покрытая толстым слоем земли, словно ковром.

– Земля! – слишком громко воскликнула я.

– Ты что, никогда не видела? – удивился 126‐й.

– Нет, конечно. В Центре все выложено плиткой.

– А твой двор?

– Там была искусственная трава. Даже в центральной зоне никто не станет насыпать землю для каждого дома.

Я осторожно зачерпнула горсть. Влажная прохладная земля казалась чудом. Настоящая! Та самая, в которой могут расти растения! Я знала, что в теплицах делают прозрачные купола для солнца, но сама видела это лишь раз. А вот так – вообще впервые. Интересно, если наступить, нога провалится? К счастью, по двору шла дорожка, выложенная плоскими камнями.

– Тут всего‐то одно дерево и скамейка. А ты так впечатлилась, – сказал 126‐й. – Да и места не так уж и много.

– Тебе не нравится?

– Нет… дело не в этом, – пробормотал он, глядя на свой стакан, и добавил чуть тише: – Знал бы, что тебе так понравится, давно бы привел.

– Так можно и завтра прийти, – улыбнулась я, осторожно ступая по каменным плиткам: мне хотелось дойти до скамейки, и я балансировала на дорожке, стараясь не оступиться.

Справа, почти в центре двора, росло большое дерево, гораздо выше 126‐го. Вокруг его ствола теснились кусты, усыпанные белыми цветами. Ветки торчали беспорядочно и казались неухоженными, но буйное цветение сглаживало все неровности. Теперь я поняла, откуда доносился аромат, порой проникавший сквозь окна общежития.

Лишь теперь я заметила, что маленький парк накрыт огромным куполом. Из окна моей комнаты я иногда видела полусферу во дворе института, а теперь я оказалась внутри. Над головой тянулся мутно-голубой потолок.

– Как прошло собрание? – спросила я.

– Скука смертная.

– А еда? Что ели, где?

– Так, неподалеку перекусили. Вкусно было, но, кажется, слегка переел. – 126‐й скривился.

– Ты молодец. Нелегко, наверное, – сказала я с сочувствием.

– Уже нормально. – Он махнул рукой.

До скамейки оставалось всего несколько шагов. Я устроилась ближе к дереву, 126‐й – на противоположном краю. Он опустил руки на колени и уставился в купол.

– Уже три недели пролетели, – произнес он.

– И не говори, – кивнула я и тоже поставила стакан рядом.

– Ты совсем скоро выпустишься.

– А вдруг я завалю экзамен?

– Ты? Да ты отлично справляешься. Я серьезно, – сказал он без намека на шутку.

– Спасибо.

Я запрокинула голову: тревога, что грызла меня с того самого момента, как я узнала о выпускном экзамене, вдруг ослабла. 126‐й слишком хорошо понимал, что я умею и чего стою. Если он говорит, что все будет в порядке, значит, я и правда справлюсь.

126‐й немного помолчал, потом качнул ногой и слегка задел мое колено.

– Слушай… хотел спросить.

– Что?

– Как ты сюда пришла?

– Сотрудник проводил.

Я ответила легко, болтая носком ботинка, а 126‐й улыбнулся и слегка прищурился.

– Не прямо сюда. В целом. Почему ты решилась переселиться? У тебя ведь в Центре было многое.

– Ну… неплохо было, не спорю.

Мне и самой было интересно: как я вообще смогла решиться оставить все в один миг? И место оценщика, на котором все прекрасно складывалось, и дом – самый дорогой для меня. Я чуть-чуть потянула время, прочистив горло.

– В Центре было непросто расти. Детям запрещено привязываться даже к опекунам. Но как жить рядом с человеком и не полюбить его? У других, кажется, проблем не возникало, а я… не знаю, почему только я была такой странной. Так или иначе, я любила своего опекуна.

126‐й шевельнул губами, опустив взгляд на носки ботинок, но ни звука не произнес. Я продолжала:

– Мне хотелось каждый день смотреть ему в глаза. Хотелось убедиться, что в его взгляде ко мне есть любовь. Без этой уверенности я все время тревожилась. Наверное, это и было моим несовершенством. Мне хотелось верить, что тот, кто смотрит на меня, искренен. Поэтому я и ушла на Окраину.

126‐й крепче сжал свой стакан.

– Хотелось бы, чтобы причина была не только в этом.

– Почему?

– Я не хочу, чтобы ты доверяла людям только ради самого доверия. Слишком легко обжечься.

Сейчас, после трех недель учебы, я уже понимала большую часть разговоров, но слова 126‐го все еще иногда оставались для меня туманными. Я выдавила ответ наугад, внимательно рассматривая его стакан:

– Все нормально. Раз я учусь у тебя, значит, и разбираться научусь.

Стакан казался странным. Через отверстие в крышке полагается пить? Или оно нужно только для выхода пара, а пить следует, снимая крышку? В Центре все было проще: простые пластиковые стаканы, один на семью. А здесь даже стакан превращался в головоломку.

«Ладно, как‐нибудь получится».

Я осторожно поднесла его к губам. Теплый пар коснулся кожи. Я обожгусь, если наклоню сильнее? Затаив дыхание, я проделала это, и чай мягко потек по внутренней стороне губы. Вкус оказался удивительно приятным.

– Я ведь собирался уйти в Центр.

От неожиданности я дернулась, и чай плеснул слишком резко, обжигая губы. А ведь у меня почти получилось пить нормально… Жаль. Я резко наклонилась вперед, чтобы не пролить, и, поставив стакан, повернулась к 126‐му.

– Зачем?

Прозвучало слишком серьезно. В умении вести разговоры у 126‐го не было ни малейших изъянов, в отличие от меня. Почему же тогда он хотел уйти в Центр? Разве жизнь на Окраине и вправду настолько тяжела? Увидев мое изумление, он пояснил:

– Я думал, что Окраина – ненастоящая.

– Но здесь можно смотреть в глаза. Можно разговаривать друг с другом.

– Это еще не значит, что собеседник будет искренен. Помнишь, мы уже это обсуждали?

Загадочно… Но ведь, глядя в глаза, можно увидеть чувства – весь мой опыт говорил об этом. Вот как сейчас метался взгляд 126‐го и в нем ясно читалось беспокойство.

– Здесь слишком заботятся о том, что снаружи. Важно, как выглядишь. Все должны улыбаться, чтобы произвести хорошее впечатление. Постепенно начинаешь сомневаться: может, тебе улыбаются только ради вида? И в итоге живешь с ощущением обмана. Получается, что здесь ты знаешь о людях не больше, чем в Центре.

– Поэтому ты хотел туда?

– Да. По крайней мере, там не нужно пробиваться сквозь чужие улыбки. Слышал, что есть и другие, кто возвращается именно по этой причине. Я и сам не был уверен, смогу ли выдержать жизнь на Окраине…

Сердце мое забилось так сильно, что стало трудно дышать. А если 126‐й действительно уйдет в Центр? Я одна не справлюсь, пусть я и учусь быть самостоятельной. Одна мысль об этом вызывала тревогу. Я вцепилась в край скамейки.

– Ты все еще хочешь вернуться в Центр?

– Нет. Благодаря тебе.

126‐й внезапно повернулся ко мне. Он был так близко, что и на моих щеках проступил румянец. Мы сидели совсем рядом, и я следила за каждым его движением.

– Теперь мне уже не кажется, что все это обман. По крайней мере, не всегда.

– Не всегда?

В теле поднялась волна жара. Ладони вспотели, пальцы ног слегка свело, я даже приоткрыла рот, но ничего не сказала. В животе защекотало, плечи невольно дрогнули. Без сомнений, это было то самое чувство, которое я днем пыталась описать на бумаге. Я вытаскивала из головы спутанные эмоции, сверяла их со справочником и наконец нашла название. И когда поняла, действительно стало легче.

– Я впервые так себя чувствую и точно не знаю, что это. Но рядом с тобой мне никогда не бывает тяжело или неуютно. Я всегда благодарен тебе. – 126‐й смущенно улыбнулся. – Наверное, это потому, что мы похожи. Люди, которые хотят верить другим, верят друг другу.

Сказав это, он покраснел и неловко прикрыл лицо ладонью. Волосы упали на лицо. Мне тоже захотелось сказать правду. Я вспомнила, что, выражая чувства, нужно смотреть в глаза. Вытянула шею и встретилась с его взглядом.

– Ты мне доверяешь?

– Конечно.

– А я? Могу ли я доверять тебе?

– Не знаю. Я пока не совсем откровенен с тобой.

126‐й отвел взгляд. Я кивнула.

– Ничего. Мне просто пока не хватает понимания. Я буду стараться. – Я сделала паузу и добавила: – Чтобы я тоже могла доверять тебе.

126‐й усмехнулся, но как‐то криво, словно с легкой горечью, хотя от его обычной открытой улыбки было почти не отличить. Но именно эта улыбка показалась мне настоящей. Не скрывая смущения, он спросил:

– Можно узнать твой возраст?

– Мне восемнадцать.

– И мне!

Уголки моих губ невольно дрогнули. Ровесники. У нас появилось еще одно общее. Я невольно улыбнулась от радости.

– Ах, точно.

126‐й обошел скамейку и, подойдя к выходу из купола, приложил ладонь к панели.

– Отключить.

Купол задрожал, будто сопротивляясь, затем внезапно исчез. Холодный воздух хлынул со всех сторон. Воцарилась кромешная темнота и тишина.

Я втянула голову в плечи, отчаянно моргая. Нахлынул страх, казалось, мы вернулись в Центр. Ногти впились в ладони. Но вскоре тут и там начали появляться маленькие огоньки.

«Что это?»

Сердце забилось быстрее. Я опустила взгляд к земле, перевела дыхание и снова подняла глаза. Передо мной раскинулось ночное небо – глубокое, черное, усеянное бесчисленными звездами.

Мне стало страшно, но ощущение свободы перевесило. Казалось, что небо вот-вот обрушится на меня, и вместе с тем – что я вот-вот оторвусь от земли и улечу. Головокружительная дрожь, легкий чистый воздух, бесконечные звезды… В фильмах ночное небо всегда казалось тусклым и черным. А здесь оно было живым.

– Небо такое сейчас, потому что среда восстановилась, – произнес 126‐й.

Он стоял прямо позади меня. Из-за отключенного купола его лица почти не было видно. Он оперся обеими ладонями о спинку скамейки, выпрямил руки и наклонил голову, глядя сверху вниз на меня. Наши взгляды встретились. Или мне так показалось?

– Привет, – неловко поздоровался 126‐й.

Я подалась вперед, продолжая смотреть на небо. Останься я в той же позе, моя щека коснулась бы его руки. Хотелось верить, что 126‐й не заметил, как сильно я вспыхнула.

В кармане зашуршал клочок бумаги, на котором было записано слово, что я выудила из справочника эмоций. Именно оно дало название моим чувствам к 126‐му. Он был особенным. Я верила ему.

И я тихо, но твердо решила: сегодня я сдержу обещание, данное в наш первый выход за пределы Центра.

– Привет, – повторила я и повернулась к нему. – Меня зовут Ли Онён.

Я открыла ему то, чего не знал никто. Все звуки стали невероятно громкими. Каждая клетка была напряжена в ожидании его ответа.

Какое‐то время 126‐й молчал. Лишь слабый звук дыхания выдавал, что в мыслях он повторяет мое имя. Я закусила нижнюю губу.

– Привет. Меня зовут Пак Хангёль, – наконец произнес он.

126‐й… назвал свое имя? В тот же миг оно осело в груди и пустило корни.

Мы были не в защищенном пузыре, но я ощущала такую же безопасность, что и в комнате, несмотря даже на темноту, скрывающую его лицо. Удивительно. Такое я могла почувствовать только с ним, теперь я была уверена. Рядом с ним всегда было спокойно. Словно мы находились в прозрачном округлом пространстве – нашем общем пузыре.