Я сжал пальцами переносицу, помассировал, сдавил ещё сильнее, словно пытаясь выдавить затаившуюся за ней, где-то в глубине лба, боль.

Пять лет шагать из Пояса в Пояс, преодолевая лестницу отсева, которую соорудил здесь Забытый Орден?

Просеиваться из пыли в песок, из песка в щебень, из щебня в камень?

Три года быть послушным и следовать чужим правилам?

Год проходить ранги старшинства?

Полгода притворяться?

Три месяца вновь…

Нет.

Это всё слишком.

Слишком долго, слишком бессмысленно.

Забытый Орден? Скорее, он Потерянный. И раз уж я, магистр Ордена, нашёл его потерянную часть, то нужно возвращать её, а не заниматься непонятно чем.

Я потянулся к запрету, сжатому до ничтожного размера, спрятанному там, куда обычно никто из Мастеров Указов даже не глядит. Тронул первый символ, символ звезды, меняя его. Неспешно, плавно.

Вторая звезда Предводителя.

Третья звезда Предводителя.

Четвёртая звезда Предводителя.

Три месяца — это слишком долго, но ограничения я с себя сбрасывал медленно, неспешно, не рискуя понапрасну и не пытаясь выиграть лишние десятки вдохов. Это не тот случай, когда стоит так безрассудно спешить. Любая проверка, а нас именно что проверяют, не может проходить без присмотра и пригляда.

Я сменял звёзды Возвышения, на каждом новом шаге останавливаясь, внимательно вслушиваясь, всматриваясь, буквально внюхиваясь в мир вокруг.

В воздух, касающийся кожи, в камень, холодящий тело, в плавное течение силы Неба, в её толчки, то и дело смущающие это плавное течение.

Я использовал всё, что у меня было, всё, что набрал за время пути сюда, всё, чему научился, отыскивая простых невидимок навроде Ории и заканчивая гвардейцами из Тигров, способными спрятаться от бога чужой секты.

Нет, не так: я сейчас старался найти даже бога сект, даже Властелина Эрзум, даже Повелителя Стихии Эрзум, попытайся тот спрятаться рядом или наблюдать за мной.

Пытался, твёрдо осознавая ограничения своей силы и сдвигая их всё сильнее и сильнее.

Девять звёзд Предводителя.

Десять звёзд Предводителя.

Первый большой предел. Сейчас я ещё могу сделать вид, что всё ещё простой Предводитель, но стоит сделать ещё один шаг…

Есть ли здесь кто-то? Есть ли здесь чужие глаза, восприятие, чужое ощущение? Присутствие тени, дыхания, взгляда?

Ничего. Пустота. Тишина. Спокойствие. Одиночество.

Сейчас я охватывал восприятием всё это пещерное жилище. Или правильнее и красивее будет назвать это место Павильоном Отсева Первого круга Потерянного Ордена?

Каждый его переход я пролетел от начала и до конца, пронёсся по нему незримой тенью, тремя незримыми тенями, меньше чем тенями, намёками на эту самую тень, такую же никчёмную, как пыль в этих переходах.

Никто не повернул головы. Никто из двенадцати идущих, живших в разных его концах. Ни те, кто пришёл со мной, ни те, кто был здесь до нас и чьи имена, должно быть, мы видели на обелиске выше наших.

Тот, кто в прошлый раз развеял моё восприятие Предводителя первой звезды, в этот раз не заметил меня.

Ни в первый раз, ни во второй, ни в третий, когда я скользил мимо него — он даже не повёл головой, мрачно пялясь в неровный потолок и не видя.

Я же видел весь Павильон Отсева. Знал теперь каждый его уголок, каждый тупик и каждое световое окно, пускавшее сюда сейчас последние лучи заходящего солнца.

Но этого было мало, потому что оставалось одно место, куда я ещё не рисковал приближаться.

Пещера-комната Тоирима. Её я обходил-облетал всеми тремя точками восприятия, поворачивая заранее. Хватило первого раза, когда я мог выдать себя. Они все тут словно затаившиеся драконы, скрывают свои силы. Я запомнил, как он легко отвечал мыслеречью Морваку сквозь эти непроницаемые стены, которые до сих пор не поддавались мне и моему восприятию.

И тогда я сделал следующий шаг, меняя уже два символа ограничения.

Властелин первой звезды.

Всё полностью изменилось. Изменился я. Изменился мир вокруг. Мир, с которым у меня теперь была особая связь.

Равновесие с миром.

Я — пустота. Я единая с миром пустота.

Я сам-основа застыл в своей комнате-пещере, с благодарностью вспоминая все тренировки с Двойником и все тренировки с Седым, Рутгошем, Райгваром, Изардом, Пересмешником и всеми, кто делился со мной знаниями и опытом на моём пути.

Три точки восприятия, три крохи-тени, три намёка на эту самую тень истончились ещё сильнее, по-прежнему верно донося до меня всё, что видели и ощущали. Что видел и ощущал я, ведь они — часть меня.

Три точки, три тени, три взгляда, три уха, три ощущения замерли, вслушиваясь, вглядываясь, впитывая мир вокруг.

Ничего.

Никого.

Неужели ни Тоирим, ни Морвак не приглядывают за подозрительными новичками? Ладно Морвак, у него, быть может, полно других дел, но Тоирим? Он что, развёл нас по пещерам, вложил мне в уши ту тайну-глупость о еде, а затем завалился спать? Не дождавшись ночи?

Не верю.

Я застыл, не шевелясь, даже почти не дыша. Застыли и три точки восприятия.

Пять вдохов.

Десять вдохов.

Ничего и никого.

Ну ладно. Хорошо. Тогда я шагну дальше.

Одна точка восприятия словно вспыхнула, коснулась камня и медленно в него погрузилась, заставив меня усмехнуться уголком губ. Вот что значит разница этапов Возвышения. Отлично, поглядим, нет ли здесь чего-либо тайного, скрытого в глубине этого странного камня.

Вторая точка восприятия развеялась, а затем собралась уже за пределами каменного Павильона Отсева. Высоко над ним, позволяя мне обозреть окрестности.

Там оказалось мало интересного — уныло, серо, ровно так, как это запомнилось с первых шагов за ворота крепости Эрзум. В багровых лучах опускающегося к закату солнца это ощущение менялось, но совсем не к лучшему. Каменные кости, окрашенные свежей кровью, — вот что я видел с высоты.

Третья же точка восприятия стремительно, но неощутимо неслась по тоннелям к одной небольшой комнате. Той самой, которую я до этого старательно обходил стороной, петляя по лабиринтам окольных путей.

Спустя десять вдохов я изумлённо поднял бровь.

Спит. Действительно спит.

Лежит на боку, подсунул под щёку ладонь, дёргает иногда пальцами другой, словно что-то пересчитывает.

У него тут пять, целых шесть, если считать со мной, подозрительных новичков, а он улёгся спать ещё до наступления ночи. Чем он думал? Или решил, что до наступления этой самой ночи мы точно не рискнём хоть что-нибудь делать?

Зря.

Там Ловер уже мечется как Зверь в клетке. Очень и очень похоже на тех Зверей, которых я убил на Алых Полях в несостоявшейся ловушке Укротителей. Вся разница — что он не накачан дурной алхимией и злится не от раздирающей меридианы заёмной силы.

Сотню вдохов я провисел, наблюдая за Тоиримом.

Действительно спит. Без всякого обмана. Или же этот обман так хорош, что я не способен его распознать.

Ну хорошо.

Вторая звезда Властелина вернулась ко мне и тут же заставила затаиться, сдерживая дыхание и движение точек восприятия.

Это что ещё такое было только что?

Оглядеться, прислушаться, проверить всё.

Ничего. Никого. Но всего спустя четыре вдоха волна искажения силы Неба повторилась.

Я помедлил, а затем, не двигаясь, принялся неспешно, но неостановимо сменять Возвышение.

Третья звезда Властелина…

Четвёртая звезда…

Шестая звезда…

…Без ограничений.

Я-Основа сидел, закрыв глаза, на своём месте. В пыльной, холодной комнате, вырубленной в этой скале. Кем? Неведомыми создателями, возможно, первыми из Потерянного Ордена.

Три точки восприятия теперь уже сами ощущались как ограничение моих сил. Я, после стольких тренировок и после стольких использований Двойника, мог больше.

Спустя десять вдохов уже шесть моих продолжений, шесть сгущённых точек восприятия позволяли мне начать кропотливо просеивать две лиги вокруг Павильона Отсева.

Раз, второй, третий.

Каменные Кости уже начали сереть, избавляясь от кровавого окраса, а я уже, казалось, знал даже колебания силы Неба, которые повторялись каждые сто-двести вдохов. Они разделялись на два вида источников.

Главный и основной, который я ощущал с самого первого шага за ворота крепости Эрзум, был ритмичным, словно где-то вдалеке билось огромное сердце Долины Каменных Костей. Не совсем ровно, не всегда точно в такт, заметно меняя наполнение и силу толчка, но ощущение было именно таким. Сердце. Если переводить на местные понятия, то верно это был тот самый Исток.

Второй источник был слабее и был множественным. Тут и там в окрестностях ощущались слабые колебания силы Неба. Разной силы, разного ритма, разного оттенка. И это уже было не то непонятное Сердце-Исток, нет, это было знакомое мне колебание. Идущие. Больше пяти идущих в окрестностях пещеры-Павильона Отсева то и дело выпускали из тела волны силы.

Зачем? Хороший вопрос. Я не знал на него ответа. Не учились же они все пятеро перековывать себя?

Я знал главный ответ — это биение не несло опасности для меня, не несло чужого взгляда и… не пыталось найти меня.

Сейчас седьмая точка восприятия находилась в трёх ли от меня, словно прилипла к непримечательному скальному выступу, и ею я приглядывал за Морваком. Не смотрел на него самого, а приглядывал за местом, где он сидел и медитировал.

О да, он не просто медитировал, а проверял границы, скользил восприятием по лабиринту ходов, всплывал над ним, оглядывал мешанину каменных проходов сверху и…

Не замечал меня в ста шагах от себя. Не замечал ещё четыре мои точки восприятия, следовавших за его восприятием.

Голова уже болела не от мыслей, а от того, сколько точек восприятия я держу и сколькими глазами одновременно гляжу на мир.

Я вновь сдавил переносицу и медленно, словно облачко дыхания, развеял одну точку восприятия, другую, третью, уменьшая нагрузку. Кажется, я себя перехвалил.

Но главное я уже проверил: Тоирим и Морвак не следят за нами. Морвак, как и Фирлак, заняты границей и окрестностями. Ещё трое Властелинов Братства Камня занимаются тем же. И… ещё два других Властелина. Не из Братства.

Я ощущаю их, замечаю тут и там. Они в основном скользят восприятием в небе, высоко над скальными лабиринтами пояса Отсева, изредка ныряя вниз, ближе к земле. Они же меня… не заметили до сих пор. Если Морвак и Фирлак тщательно присматривают за окрестностями, то Эрзум — спустя рукава. И если идущие Братства Камня то и дело выпускают из себя волны силы, то Эрзум скользят тихо и неслышно.

Что ж, всё, что хотел, я узнал. Они пытались втянуть меня в какие-то глупые проверки через еду, я же проверил их прямо и нагло. И что? Ничего. Меня — пикового Властелина — не замечал даже Морвак, так хорошо скрывавший свою силу.

Пора возвращаться.

Ещё двадцать вдохов. Когда будет волна-выдох Истока и чужое восприятие третьего Властелина пройдёт мимо, по двум проходам в стороне от пещеры Отсева, то я…

Я не дождался. Я решил задержаться на эти двадцать вдохов, чтобы поглядеть, как солнце уходит за горизонт. Но едва скалы-кости потеряли последний даже намёк на алый отсвет на своих верхушках, как уже изученный мной ритм колебания силы Неба был сбит. Грубо, жёстко, опасно.

Я успел уловить только возмущение силы Неба, которое пришло сверху, а уже через миг слева, где-то в лиге от меня в пещере, прозвучал наполненный силой до предела удар души.

Он встряхнул всё течение силы Неба, сбил его плавность, перекорёжил всё вокруг. Сейчас, когда я так внимательно вслушивался в мир вокруг, я как никогда понял, почему удар души ломает и сбивает техники. Я это понял, успел уловить, прочувствовать, как на меня-восприятие накатывает волна перекорёженной силы, а затем разрывает и рассеивает. Вернее, рассеяло все точки восприятия, что были снаружи, а не меня буквально.

Я замер, застыл, моргнул, принимая это. Нет, я уже давно не тот, каким шёл, разинув рот, по городу Ян, и меня не затронуло развеивание точек восприятия. Не оглушило, не встряхнуло, не ранило. Но ощущение того, каким большим был мир миг назад и как он сжался сейчас, — было не самым приятным. Не самым приятным был и момент, когда мои точки восприятия одна за другой развеялись. Какой бы силы я ни был сейчас. Да и вложено в тот удар было немало. Он накрыл всё вокруг себя на три ли самое меньшее.

Но это там — наверху. Здесь, под защитой толщи непроницаемого для восприятия камня, — три мои точки восприятия, следившие за Тоиримом, да и я сам всего этого даже не заметили. Как и все остальные, спящие, сидящие, мечущиеся по пещерам.

Я медленно вдохнул воздух своей пещеры. Сухой, пахнущий камнем и пылью, но вместе с тем свежий, не спёртый.

Что это было?

Что это был кто-то из Эрзум, причём либо Властелин с артефактом, либо пиковый Властелин, либо даже Повелитель Стихии — несомненно. Но что это было по сути? Зачем? Или… Это был не Эрзум, а сектант, и это начало нападения на Братство Камней? Нападение, о котором даже не знают здесь, в глубине пещер? Я вслушался. Вдох, другой. Ничего. Пришёл только новый толчок Истока.

Я торопливо создал пять новых точек восприятия и буквально швырнул их прочь, вверх, пронзая камень скалы и торопясь вновь получить обзор.

Звёздное небо над головой без единого облачка, первые сотни вдохов ночи, тёмные скалы под этим великолепием и бархатный серый песок с мерно мерцающими в лунном свете искрами.

И спокойствие.

Ни следа битвы с сектантами. Если только… В голове мелькнули воспоминания, как мы сами влетели в ловушку и ни мы, ни самонадеянные Эрзум в небе ничего не поняли до последнего момента.

Все пять точек восприятия рванули в разные стороны, торопясь добраться до…

Они ещё были на полпути, когда течение силы Неба колыхнул первый толчок. Он пришёл со стороны Морвака, и это точно был не отзвук битвы. Это был всё тот же мерный толчок силы Неба, выплеск силы, который он делал до этого. Такой же, пусть и чуть другой по наполнению, вложенной силе и скорости. Вдох спустя я ощутил ещё четыре колебания.

Все идущие Братства Камня были живы и продолжали заниматься всё тем же. Сидели. Медитировали. Ощупывали восприятием границу с сектами и лабиринты вокруг себя.

Я это не просто предполагал. Я это видел.

Морвак так и сидел на камне. Невидимость вокруг него ослабла, скорее всего после удара души; я видел его хмурое лицо и то, как он вжимает пальцы в висок. Видел, как уходят от него его точки восприятия, спеша туда, где были в прошлый раз. До уничтожения.

И при всём этом не было и следа того, кто ударил с неба полсотни вдохов назад.

И раз это не сектант, то это эрзумец, верно?

Это они что, так развлекаются? Кто сильнее ударит по голове дозорным Братства Камня?

Как мелочно. Всё, как у Эрзум.

Я ещё покружил по окрестностям, понаблюдал за Морваком, а затем решительно кивнул. Пора.

Я отпустил переносицу, открыл глаза и медленно встал.

Три вдоха — и я в коридоре.

Двадцать вдохов — и я спустился на уровень ниже.

Сорок пять вдохов — и я в комнате Пересмешника, а Тоирим как храпел, так и храпит. В отличие от Пересмешника.

— Тихо, — толкаю мысль к открывшему глаза Пересмешнику.

Он в ответ корчит такую рожу, что я ощущаю себя не господином, а… Ох уж этот Пересмешник.

— Я медленно снимаю ограничения, а ты тщательно проверяешь — нет ли за нами пригляда.

— Я совсем не против и быстро, — Пересмешник смеётся одними глазами, а затем закрывает их, сосредотачиваясь на приказе.

Его восприятие проносится мимо меня волной. Тихой, едва ощутимой даже мной-Властелином, который изо всех сил вслушивается в окружающее.

Неплохо, очень даже неплохо. Мне ещё есть чему учиться.

Мерно сменяются над головой Пересмешника символы, сдвигая его пределы Возвышения.

Я немного ускоряюсь, перепрыгнув сразу три ступени, и тут же замираю — чужое восприятие неизвестного мне Властелина, спокойно и мерно скользившее по уже привычному маршруту в пяти проходах от нашей скалы Отсева, вдруг резко сменило направление, взмыло вверх — и застыло там, медленно оглядывая окрестности по кругу.

Пересмешник тоже застыл, нахмурился.

Вдох, третий, шестой.

Восприятие неведомого Властелина опустилось ниже, двинулось прочь, но теперь скользя над скальными клыками, оглядывая лабиринт проходов сверху.

Мы — я и Пересмешник — проводили его взглядом сквозь камень стен и продолжили.

Я — возвышать Пересмешника, он — проверять окрестности.

…Без ограничений.

Пересмешник открыл глаза, повёл шеей, поднял руки, потягиваясь, протянул с наслаждением:

— Хорошо-то как.

Я дождался, когда он опустит руки, и приказал:

— Тоирима сюда. Тихо, целым и чтобы он не сумел навредить себе.

Пересмешник поднял брови:

— Господин умелых и ловких, мне приятно, что вы так высоко оцениваете мои навыки. Нет-нет-нет, я и в самом деле кое-что могу и так, но ещё больше я могу, когда не голый.

— Что? — недоумённо переспросил я.

— Кольцо, господин, — со вздохом сказал Пересмешник. — Артефакты, инструменты, амулеты, яды. Моя профессия требует подготовки.

Я невольно зажмурился на миг. Умник, чтоб меня.

Спустя этот самый миг я открыл глаза.

Сначала кольцо на палец. Единственное. Моё.

Затем погрузиться в него.

Слева, на полках, были разложены кольца, которые мне передали в городе Меча.

Пересмешника — вот это.

Я открыл глаза и протянул руку.

Вдох — и кольцо уже на пальце Пересмешника.

Два вдоха — и у него на шее пусть не связка, но амулетов пять точно.

Я тоже повесил на себя кое-что, но, конечно, меньше.

Ещё два вдоха — и Пересмешник внимательно оглядывается, а затем чешет затылок.

— Ладно.

С этим словом на его ладони появляется хорошо знакомый мне артефакт. Та самая сфера, которая вроде как достояние старших…

Я прикусил язык, осознав, как собирался именовать кланы, поправился.

Сильнейших фракций.

Я вроде перековываю в единое целое себя и духа Древних. С чего у меня постоянно лезет это сектантское? Неужели жалкие месяцы на землях Итреи оставили такой сильный след?

Заметив мой взгляд и выражение лица, Пересмешник явно принял их на свой счёт:

— Нам многое не нужно, господин, не накрыть целый лес, а прикрыть от чужих глаз одну пещерку, и эта сфера будет гораздо лучше, чем нагло поднимать формацию. Тут нужно плавно, неспешно, она это умеет, но… — Пересмешник ещё раз огляделся. — Лучше начать даже не с неё, — он вернул взгляд на меня и замолчал.

Я повёл рукой, предлагая ему продолжать.

— Для начала, господин умелых, вот так же плавно, как возвращали Возвышение, поднимите вокруг стену духовной силы и безмолвия, вот такую же, какой закрылся с вами Тоирим. Мягко, плавно. Предел — одна сотая от того, что вы творите при перековке, а начните с одной сотой от этой сотой, действуйте так, как делаете первую волну из себя, господин.

Я покачал головой.

Однако. Вот так задание.

Обычно я на перековке стремлюсь к наибольшему, а не вот так, делить крохотное на мельчайшее, но суть я понял — замаскировать колебание духовной силы в этой комнате от активации артефакта и сделать это плавно.

И раз уж я господин умелых, то и сам умелый. Верно?

Через сорок вдохов Пересмешник довольно кивнул и поднял артефакт на уровень глаз.

Стоя в шаге от Пересмешника, я ощущал, видел, как он вливает в него силу — едва уловимую серую дымку, струящуюся с пальцев.

А затем серая дымка дрогнула, завибрировала и перестала вливаться в шар артефакта. Теперь она испарялась с него, стремительно разрастаясь в дымчатую копию — только всё большего и большего размера, притом вполне, как мне кажется, видимую.

Но эта вибрация была едва ощутимой, и за пределами тончайшего барьера моей силы никто ничего почувствовать не должен был, будь он даже Повелителем второго Испытания. Надеюсь. Во всяком случае, Тоирим и Морвак ничего не ощутили.

Когда дымчатая сфера почти коснулась моей сферы, Пересмешник довольно кивнул:

— Теперь никто снаружи не увидит правды. Все будут видеть иллюзию.

Артефакт отправился на каменную лежанку, а Пересмешник шагнул к двери, становясь прозрачным, коснулся границы действия артефакта ладонью и… исчез.

В буквальном смысле.

Его больше не было в комнате.

Просочился наружу. То самое прохождение защитных барьеров.

Теперь ждать. Я и ждал.

Полсотни вдохов.

Сотня вдохов.

Я не видел Пересмешника, но я знал, где его ждать. В пещере Тоирима.

Я знал, где ждать, ждал — и всё равно всё пропустил.

Вот я вижу Тоирима, спящего в своей комнате, слышу через восприятие его дыхание, а вот…

Никого. Ничего. Пустота. Пустое, остывающее каменное ложе. Тишина. Ни шороха, ни вскрика, ни даже ощущения движения. Только закручивающийся поток духовной силы, словно вода, расступающаяся с пути стремительно двигающегося пловца.

Вот уж точно, ловкий и умелый.

Понятно, что большая часть заслуги — это артефакт Тигров, который безупречно скрывает Пересмешника, но и в одно мгновение обездвижить Предводителя так, чтобы тот не издал ни звука… Не почуял ни Прозрения, ни намёка боевой медитации…

Ладно Прозрение и медитация. Я сам так умею, научился, даже особо не стремясь к этому, жизнь заставила, но вот как Пересмешник без моего таланта к Указам справился с остальным? Как-как, тоже жизнь заставила. Та самая, которая привела его в комнату, полную кувшинов из-под вина, и к нашей с ним встрече.

Снова потянулось время ожидания.

Сотня вдохов.

Серая пелена, затянувшая проход в комнату, дрогнула. Точь-в-точь как туман, расходящийся с пути движущейся сквозь него фигуры.

Двух фигур.

Пересмешник сбросил невидимость, и Тоирим просто и незатейливо лежал у него на плече. Как мешок. Гляжу, у Пересмешника это входит в привычку.

Ещё пять вдохов — и Пересмешник небрежно сбросил ношу, а затем… духовной силой растянул, закрепил Тоирима в стоячем положении посреди комнаты.

Повёл рукой:

— Твоя очередь, господин многих умений. Мы не ощутимы снаружи, но артефакт действует даже не в одну сотую силы, и кричать здесь нельзя.

Намёк я понял отлично, моргнул, перевёл взгляд на Тоирима.

Чуть выше его головы горели яркий белый сектантский Указ и Верность.

Пожалуй, начать стоит именно с этого. С тайны, которая меня буквально манит к себе.

Но сначала я опустил взгляд и ещё раз оглядел Тоирима с ног до головы.

Ничего.

Пусто.

Никаких тайных, спрятанных, сжатых в рисинок Указов.

Один. Сектантский. Странный.

До этого я встречал белые печати лишь дважды. В начале своего пути, в городе Морозной Гряды и его Школе. Те печати так и остались для меня загадкой. Скорее всего, они были созданы каким-то контрактом, но истины я не знаю.

Зато второй раз я знал о белых печатях больше — клеймо Древних для всех, кто рискнёт войти в зону запрета жизни.

Клеймо с единственным символом Смерть.

Но здесь ни зоны запрета жизни, ни символа Смерть нет.

Есть только яркая белая печать и Верность… Если бы она была зримой, то сейчас сгущающуюся темноту комнаты разогнало бы сиянием печати и условия.

Я потянулся к печати. Коснулся её. Попытался сделать своей.

Не скажу, что это оказалось легко. Пожалуй, украсть десять печатей у голема Древних в зоне запрета жизни было бы даже полегче.

Но это всего лишь потребовало времени и затрат силы, не больше. Подобное меня давно не останавливало. Дурную силу я победил такой же.

А затем… Затем я принялся наполнять сектантскую печать вязью новых условий.

Не убивать себя. Не кричать. Не использовать мыслеречь. Не… Не… Не…

Оглядев свою работу, в сомнении нахмурился.

В таком деле лучше перестраховаться.

Два вдоха — и к белому кругу печати добавился синий цвет.

А к нему зелёный.

Поймал взгляд Пересмешника, кивнул ему.

Тот шагнул вплотную к распятому в воздухе Тоириму, сунул ему под нос какую-то склянку. Подождал вдох, второй, третий, пятый, нахмурился, взболтал склянку, снова сунул её под нос Тоириму, опять нахмурился. Через миг сменил фиал, и вот эту новую ядрёную вонь почуял даже я — в трёх шагах. Тоирим так и вовсе захрипел, задёргался, ещё даже не открыв глаз и не придя в себя, выгнул шею, пытаясь отодвинуться подальше от фиала.

Не дожидаясь, когда он сделает это до конца, я впился взглядом в его ещё мутные глаза и отчеканил:

— Не кричать, не звать, не дёргаться, не пытаться убить себя. Это приказ.

Тоирим часто заморгал, просипел:

— Да пошёл ты гарху под…

Сбился на полуслове, затвердел взглядом, из которого стремительно исчезала муть беспамятства, скулы его заострились. Он мотнул взглядом влево, вправо, дёрнулся, а через миг толкнул от себя мыслеречь:

— Тре!.. — сбился, захрипел, выгибаясь от боли наказания.

Пересмешник недовольно глянул на меня, осуждающе покачал головой:

— Ох, господин. Я же предупредил. Не будь здесь сферы, и на этом бы всё закончилось, и он поднял бы в меч всех.

Я поджал губы и кивнул, принимая свою вину. Это ведь Орден, пусть и под другим названием. Что такое даже Указ в три странных цвета, если на другой чаше весов «долг»? Что такое запрет для того, кто сотни раз стирал из чужих запретов слово Эрзум? Нужно было начинать с запрета Возвышения. Закалка не может использовать мыслеречь. Даже Воин не может.

Шагнул ближе к хрипящему Тоириму, сказал:

— Я не враг. Я орденец. Я всего лишь хочу поговорить и доказа…

Тот оскалился, показывая окровавленные зубы, вновь захрипел:

— Тре… — сбился, захрипел ещё страшнее, корчась в тисках духовных оков.

Я торопливо вписал ему «Сон», и он обмяк, потеряв сознание — голова упала на грудь.

Я же шагнул ближе, ухватил его за запястье, толкнул духовную силу.

Ничего. Пустая тревога. Он всего лишь прикусил щёку. Пульсация символов над его головой медленно стихала, переставая терзать его наказанием.

— Да, господин верных, так мы будем долго разговаривать.

Я ожёг взглядом Пересмешника, принялся тереть бровь и думать.

К чему я вообще решил пробить эту стену в лоб и поступить с Тоиримом так, словно он враг? Что это за глупая спешка на пустом месте, тем более спешка, которая ведёт по длинному пути, а может быть, и вовсе в тупик. Что с того, что Тоирим только Предводитель и разницы в силе должно было хватить? С чего я вообще сделал ставку на грубую силу и наказание?

Почему не пойти другим путём, который уже однажды неплохо себя показал?

Я опустил руку, вновь поднял взгляд и принялся решительно переписывать символы над головой Тоирима.

Вообще, конечно, это было придумано для имперского обычного Указа, а не вот этого всего, но путь переделки кажется довольно очевидным. Вот это — в главные условия. Вот это вынести в дополнительные. Порядок… Возможно, порядок не важен, но стоит всё же расположить дополнительные условия более однозначно, от простого к сложному, а вот это и вовсе вернуть в центр, к главному, к Верности.

Спустя полсотни вдохов я довольным взглядом окинул свою работу и поймал себя на том, что улыбаюсь. Неплохо вышло. Правда, улыбка чуть померкла, когда я не сумел опознать два символа и на миг задумался — сколько среди этой красоты было моей догадки, а сколько моего знания — того знания, которое я принимаю и делаю своим, — но тут же отогнал эти мысли.

Не до этого. Потом.

Шагнул ещё ближе, подныривая под руку Тоириму. Махнул Пересмешнику — скройся.

Тот верно меня понял и не только ушёл в невидимость, оставшись полупрозрачной фигурой только благодаря настроенному Фатией парному амулету, но и втянул в себя духовную силу, перестав удерживать в её оковах Тоирима.

Я перетащил обмякшее тело на лежанку, пристроил спиной к стене, подпёр сбоку плечом и медленно, плавно потянул из символа «Сон» энергию. А затем толкнул Тоирима локтем:

— Э-э-э. Брат Тоирим, ты чего? Уснул? Потом выспишься. Хватит кошмары глядеть.

Тот дёрнулся, вскинулся, толкнулся от меня, опуская руку на пояс, к кисету, упёрся в меня взглядом, прорычал:

— Ты-ы-ы!

Я перебил его, напоминая:

— Я, я — брат Леград. Ты ещё не проснулся, что ли, брат Тоирим? Точно что ли кошмар приснился? Раз всхрапнул — и год жизни вылетел из головы, брат Тоирим? Ну ты даёшь, — я покачал головой. — Спрашиваю, что завтра будем делать? Опять одно и то же?

— Завтра? Кошмар? Год жизни? Леград? — Тоирим медленно моргал, и каждый раз глаза открывал уже другой человек.

Пустота и непонимание сменялись в его взгляде узнаванием и… участием?

Меня невольно передёрнуло внутри. Три цвета да сектантская форма, которая так сильно влияет на душу… Указ на моих глазах буквально перекраивал воспоминания Тоирима, превращая недавнюю встречу всего лишь в сон и заполняя ему голову нашим несуществующим годом знакомства.

Не схожим ли трюком пользовался дух Испытания, загоняя меня в свою проверку?

— Завтра у нас… седьмой пост, — сказал Тоирим. — И почему одно и то же? Две недели между постами, тебе мало, что ли, брат Леград? — он облизнул губы, нахмурился, тернул по губам тыльной стороной руки и уставился на кровь. — Это чего?

Я едва заметно поджал губы, а затем бросил наугад:

— Буянят.

— А-а-а, — спокойно протянул Тоирим и вытер руку о стену. — Опять Ниторус. Слишком он бунтовать любит. Не скоро Отсев покинет.

Я подался вперёд:

— А что я? Я ведь не Ниторус. Сколько можно? Год, брат Тоирим. Го-о-од! — протянул я, вбивая ему в голову этот срок. — Ты меня уже как только не проверял, брат Тоирим. И с сектами я бился, и еду сдавал, и… Как ещё ты меня проверял, брат Тоирим?

Тот медленно моргнул ещё раз, а затем с лёгкой улыбкой перечислил несбывшееся и несуществовавшее со мной:

— Тайник с едой тебе показывал, бутыль вина подсовывал, имя одной из Сестёр выдавал, про то как… — махнул рукой. — Да неважно, брат Леград.

— Да, неважно, — кивнул я. — Но я ведь всё прошёл, мне пора двигаться дальше.

Тоирим скорчил странную рожу, почесал шею, хмуря брови, сказал:

— Ну-ка, покажи дорогу камня.

Я, ничего не понимая, лишь поднял брови. Тоирим вытянул ко мне руку, вывернул кисть, поворачивая ко мне запястье, потребовал уже настойчивее:

— Ну. Покажи, я освежу память.

Пересмешник выдохнул короткую мысль:

— Х-ха.

Я же увидел, что совал мне под нос Тоирим — едва заметные тонкие шрамы разной формы и глубины, уходящие в темноту рукава. Поджал губы, процедил:

— Нечего показать, почти не видно.

Тоирим цокнул:

— Перестал подновлять? — покачал головой. — Ох, молодость. Бунтуешь в мелочах? Наша дорога не дорога Первых братьев?

Я напомнил, то ли ему, то ли печати:

— Год.

— Ну так-то да, — Тоирим качнул головой. — Обычно проверка чуть поменьше длится. Если только брат Морвак не приказал вести по длинному Отсеву.

— А он приказал? — спросил я и прикусил язык, ругая себя.

Тоирим прищурился, явно задумавшись, а я торопливо направил его, вернее свою печать, в нужную сторону:

— Нет, не приказывал.

— Ну да, — медленно сказал Тоирим. — Ладно, я и сам когда-то… — опустил руку, одёрнул рукав, решительно кивнул через миг. — Завтра, брат Леград, после седьмого поста.

— Завтра, завтра, завтра-завтра, — пробурчал я. — Я это уже сколько раз слышал?

— Много, но ни разу в этом завтра я не обещал тебе перевода из Отсева, — спокойно заметил Тоирим.

— Это всё равно завтра, — продолжил я давить. Махнул рукой в сторону дыры окна, через которую был виден кусок звёздного неба. — К чему терять время в такой важный для меня день?

— День? — переспросил Тоирим, со смешком поправил меня. — Ночь, брат Леград.

— Да какая ночь? Только-только стемнело, дрыхнут только самые ленивые.

— Терпение хоть и не входит в одну из добродетелей, брат, но очень важное качество…

— Которое я не раз доказывал делом за этот год, — вновь перебил я его. — И с едой, и в той засаде, и в… — вовремя прикусил язык, едва не сказав про охоту, не став болтать о том, в чём не понимал. Здесь вообще Звери есть? Зато добавил то, что точно оставалось единым для всех частей Ордена, где и как бы они ни находились, как бы ни назывались. — Справедливость — важная добродетель, и разве справедливо, что я уже столько дней теряю в этом месте? Ты же знаешь, брат Тоирим, я хочу приносить пользу Братству.

— Не тебе решать, где ты приносишь больше пользы, — неожиданно осадил меня он. Катнул желваки по скулам. — Я тоже много чего хочу. И не один год, как ты, а гораздо, гораздо дольше. Но наибольшую пользу Братству я приношу здесь. Это, быть может, не очень справедливо для меня, зато делает Братство сильнее, крепче и оберегает его от множества бед. Почему же ты должен перешагивать через меня и мою верность?

Я тут же склонил голову:

— Брат Тоирим, твоя верность Братству и его устоям потрясает. Хотел бы я считать тебя примером, но все мы разные, брат. Я не вынесу твоей ноши. Мне не хватит терпения ждать столько, сколько ты.

— Молодой, горячий. Когда-то и я таким был, — вздохнул Тоирим и хлопнул ладонями по бёдрам. — Что же, ты неправ в своей горячке желания, но прав в том, что не мне направлять такие порывы. Как мне прочистили голову, так и тебе подберут дело под твой нрав и твои способности, — он встал. — Идём. Ещё и правда не поздно, у многих старших с наступлением темноты дела только начинаются, — в глазах его мелькнула усмешка. — Как ты скоро узнаешь.

Я медленно встал. Неужели получилось?

Тоирим развернулся к выходу и сбился с шага.

— Эт-то ещё что?

Я дёрнул рукой, отдавая приказ, сам подхватил с лежанки сферу, встряхнул её, таким глупым способом пытаясь не отменить её действие, а заставить Пересмешника ей заняться:

— Так трофей же мой. Полгода назад добыл… — помедлив, не стал уточнять детали, зато добавил других. — Использовали, чтобы новым четырём новичкам не мешать.

— Новым новичкам, — хмыкнул Тоирим и поддел меня. — А есть старые новички? Че-ты-рём? — с каждым словом он говорил всё медленнее, а затем нахмурился, обернулся ко мне, и я торопливо развёл руками:

— Ну а как ещё меня или Ниторуса назвать? — вовремя вспомнил я прозвучавшее имя. — Старые новички Отсева.

— И то верно, — хмыкнул Тоирим вновь и, отвернувшись, сделал первый шаг из комнаты.

Я торопливо толкнул к Пересмешнику мысль:

— Ловера с нами. Живо.

Ответ Пересмешника был, скорее, недовольным ворчанием без единого слова. Или это он Балтору подражает?

Я шагнул шире, быстрее, подстраивая шаг под Тоирима и равняясь с ним, вкрадчиво предложил:

— Так если меня ты проверил, брат Тоирим, счёл проверенным и достойным, так и моему старшему собрату тоже пора искать своё новое место. Вместе начали доказывать верность, вместе должны закончить, нет?

Тот сбился с шага:

— Какому ещё собрату?

— Ну, тому, с которым мы вдвоём год назад пришли. Я и старший брат Ловер. Старик такой желчный, всё никак не мог свыкнуться, что стал опять младшим здесь.

— Двое… год назад? — от него отделилась ясно видимая мне точка восприятия, рванула по тоннелю точно в направлении Ловера. И остальных. Символы над его головой мерно мерцали, медленно наливаясь свечением и так же медленно возвращая былую яркость.

Я на миг недовольно поджал губы. Неужели слишком нагло, слишком выворачиваю правду в ложь? Негромко сказал, помогая печати действовать верно и ругая себя за неверное первое число:

— Да. Старые новички. Мы двое с ним. И эти три новых новичка, что пришли вчера.

Тоирим прикрыл глаза, медленно повёл головой из стороны в сторону:

— Честно скажу тебе, брат Леград, что-то в голове мутится, вспоминается всё словно через туман. По молодости такое бывало со мной, но — после двух-трёх дней попойки. Так то по молодости и не здесь. Я вроде ещё не так стар, чтобы память терять.

Я ободряюще хлопнул его по плечу:

— Устал просто, брат Тоирим. Ещё и эти, — дёрнул головой в потолок, — долбят ударами души.

— Да уж явно не Ниторус мне память выбил, — усмехнулся тот, тронув щёку. На миг его взгляд снова поплыл, когда он сам себе склеивал из былых воспоминаний то, о чём говорил. Затем он уже сам толкнул меня плечом. — Ну, брат Леград, ты тоже рассказывай — пытался раньше собратьев перепить на празднике?

— Да куда уж мне. Я вино и терпеть-то не мог долгие годы, — буркнул я.

Ловер догнал нас на середине пути к выходу — вынырнул из прохода впереди, направляемый полупрозрачной фигурой Пересмешника, — склонился, когда между нами оставалось четыре шага:

— Старший.

Тоирим махнул рукой:

— Брат Ловер, оставь. Пусть за этот год ты и не прибавил в силе, но мы через столько прошли вместе, что… Лишнее это.

— Кх-м, — выдавил из себя Ловер, медленно разогнулся.

Едва наши взгляды встретились, я толкнул мыслеречь:

— Просто молча иди рядом. Постараемся добраться до кого-то из твоих знакомых и сократить всю эту бессмыслицу.

Ловер безмолвно, едва заметно кивнул, показывая, что понял.

Ну это я думал идти молча, это Ловер не стал использовать даже мыслеречь. Тоирим же так не думал и с каждой пройденной сотней шагов болтал всё сильнее и всё больше. Подозрительно больше: «А помнишь, брат, мы с тобой…», «Ну признайся, ты тогда лишь сделал вид, да?», «скажи-ка, брат…», «чего молчишь?».

Символы в Указе — символами, а всё больше казалось, что он что-то заподозрил и пытался если не проломить стену ложных воспоминаний, так проверить её на прочность. И скорость, с которой мы бежали вглубь территории Братства, ему в этом совершенно не мешала.

Восприятие, всё так же широко раскинутое по сторонам, подсказало мне — мы всё же движемся не к центру, а скорее наискось, к границе очередного Пояса. Вот уж насмешка — повторять свой путь, только вывернутый наизнанку, — из внешнего идти к центральному. Кстати, насчёт повторения.

Я спросил Пересмешника:

— Твой артефакт повторит тот трюк? Только с большим пространством и быстрее? Без моей силы и прочего?

Тот молчал несколько вдохов, затем недовольно заметил:

— Господин, мне очень хочется назвать вас как-то… обидно. Во-первых, артефакт всего лишь с крохами энергии. Во-вторых, он на самом деле предназначен для другого. В-третьих, раз за разом мучая его, я только сломаю его, потеряю, как уже потерял свой нож. Ладно нож, но сломать такую бесценную вещь? Господин… Вы прямо господин, переводящий драгоценные вещи впустую и…

Я оборвал его бурчание:

— Твой нож попробовал кровь Эрзум. Неужели это малая цена?

— Он мог попробовать кровь десятков Эрзум. Например, кровь Повелителя Стихии Эрзум, а не…

Я снова оборвал его:

— Сможет?

— Да, сможет, — недовольно ответил Пересмешник и тише, словно себе под нос, но вкладывая силу в мыслеречь и чётко донося её до меня, добавил: — И зачем только показал, что не сломалась.

Тоирим резко сбавил ход — раз сменил направление толчка техники перемещения, другой; Опора, вбил ноги в песок, взметая его вверх, — остановился возле ничем не примечательной скалы и дыры в ней, нырнул в этот узкий проход, неспешно ведя нас за собой. Всё глубже и глубже. Буквально ста шагов пути хватило мне, чтобы понять — эта скала ещё сильнее препятствует восприятию, а мы шли всё дальше и дальше, сворачивая то влево, то вправо, но всё время двигаясь всё ниже и ниже. Пока не остановились посреди ничем не примечательного прохода, тёмного и пыльного.

Ничем не примечательного на первый взгляд. Но восприятие Властелина, способное проходить сквозь камень, показывало больше. Например, что никакого камня на самом деле слева нет. В этом месте есть что угодно, но только не камень.

Пересмешник добавил больше:

— Множество барьеров и формаций. Очень похожих на проверочные.

Я коротко кивнул пустоте.

Из всего, что можно проверить, мы сейчас лжём только в одном — в Возвышении. Возможно, в талантах, как это проверяли у Эрзум. Но и, конечно, число.

Через миг Тоирим, не оборачиваясь, шагнул сквозь иллюзию, а я вновь сделал себя и Пересмешника Предводителями.

Тот возмущённо выругался за спиной, напомнив мне, что у него есть ещё одно отличие — невидимость.

— Нет, господин, так дело не пойдёт. Верните, — потребовал он понятно чего. — Или вы думаете, что они не различат, что здесь один лишний?

Кто они — формации или наблюдающие за нами глаза, я не стал уточнять. Просто сделал так, как он просил, но напомнил:

— Мы должны сделать это тихо.

Мы с Ловером именно так и сделали — просто шагнули вслед за Тоиримом. Тихо. Сначала сквозь иллюзию, затем, наверное, через ряд проверок. Я их не видел, про Ловера и его таланты сказать такого же не мог, вполне может быть, что он видел течение силы или отблески символов. Но вот когда Тоирим громко даже не сказал, а выкрикнул:

— Камень Тоирим на доклад к старшему Праголу! — и сделал ещё три шага вперёд…

Вот это я увидел.

Тысячи ярких искр. Словно искры огромного костра под нашими ногами.

Они стремительно поднимались вверх, омывали наши тела.

Что же. Наконец я вижу что-то мне знакомое и орденское. Потерянный орден не растерял знаний, даже сменив название.

Я видел такие искры не раз. Каждый раз, когда проходила проверка на площадке у ворот Академии. Эти искры стирают старые печати, делая идущих свободными. Они легко стирают простые и даже двухцветные печати, но в Академии были бесполезны против трёхцветных печатей.

Здесь же… Здесь есть только трёхцветная над Тоиримом.

Искры растаяли, словно унеслись сквозь каменный потолок к скрытому от взгляда небу, а мы всё так же стояли на месте.

Тоирим, я и Ловер.

И всё так же печать висела над Тоиримом.

Вдох, третий, пятый…

Наконец раздался звонкий голос, прикатившийся к нам эхом по узкому каменному туннелю:

— Проходите.

Тоирим тут же шагнул, на ходу прикладывая к ладони кулак.

Мы послушно повторили за ним.

Подобие воротной площади осталось позади, и я прищурился. В полумраке каменного тоннеля отчётливо было видно, как медленно наливается яркостью печать над головой Тоирима.

Однако. Очень интересно.

Но сейчас важнее было другое.

— Пересмешник?

— Просочился.

Самодовольство в ответе можно было черпать вёдрами. Ну или, если споткнуться сейчас, то провалиться в него с головой и захлебнуться.

Через миг моих пальцев коснулась чужая рука, чуть не заставив вздрогнуть.

— Артефакт, господин.

К хорошему быстро привыкаешь. К тому, как много теряешь, ограничивая себя, свыкнуться тяжелее.

Вернуть Возвышение?

Рано.

Я достал сферу из кольца и словно уронил. Не на камень под ногами, а в воздух, в пустоту, в ничто. Тоирим ничего не заметил, шагал впереди, молчаливый, сосредоточенный. Кто бы ни наблюдал за нашим приходом — он тоже ничего не заметил или же принял это молча.

Длинный извилистый тоннель, то тускло освещённый падающим из дыр на потолке ночным светом, то ведущий нас сквозь сплошную тьму, лишь для меня раскрашенную зеленью оттенков, всё длился и тянулся, поднимая над нами всё большую толщу непроницаемого для восприятия камня, но наконец вывел в большой круглый зал, похожий на перевёрнутую чашу.

В центре, на здоровенном камне, явно притащенном сюда снаружи, сидел, прикрыв глаза, мужчина.

Что-то около сорока лет, с гладкими, без единого волоска щеками и подбородком.

Что бросалось в глаза, так это пыль. Та пыль, что припорошила его волосы и плечи, осела на нём из воздуха, покрыв тонким слоем, — печать времени. Сколько нужно просидеть вот так, чтобы заполучить её?

Что ещё бросалось в глаза, но уже только мне — печать и яркие символы в ней. Всего три.

Вер.

Тоирим тихонько выдохнул, повёл рукой, без слов приказывая нам остаться на месте, а сам двинулся вперёд. Остановился на середине пути к пыльному идущему, согнулся в низком поклоне:

— Скала Прагол, Идущий к чистоте, я привёл к тебе двух новых собратьев, делом доказавших свою верность и готовых перейти границу.

Мужчина открыл глаза. Вдох он молчал, скользя по нам взглядом, а затем сказал:

— Впервые вижу, что за неполный день можно ТАК доказать свою верность, что ты не только привёл их сюда, но и назвал в добавление к моему рангу ещё и титул. Чем же они ТАК доказали свою верность, брат Тоирим?

Я вздохнул. Ну, глупо было надеяться, что подобное пройдёт и здесь. Выдохнул:

— Пересмешник.

— Не…пол…ный… день? — бледнея, с натугой выдохнул Тоирим, развернулся к нам, сглотнул, в его широко открытых глазах мелькали, сменяя друг друга, то узнавание, то ужас, то недоумение, то ярость, а печать Ложной Памяти мерцала, то вспыхивая, то угасая. Всё быстрее и всё сильнее.

Так ничего хорошего не выйдет. Не знаю, могут ли печати свести с ума, и выяснять не хочу.

Коротко повёл ладонью, бесследно стирая символы и оставляя вместо них один-единственный.

— Спи.

Тоирим рухнул там, где стоял. Так, словно не заснул, а будто из него в единый миг выдернули все кости.

Прагол широко раскрыл глаза и рыкнул так, что будь это крик, а не мыслеречь — из этого зала вымело бы всю пыль:

— ТРЕВОГА!

Через мгновение он выругался. Вслух. Вскочил, отправляя в нас с Ловером десятки острых игл.

— Камни! Выполнить свой долг!

Снять ограничения, выплеснуть из себя сжатую духовную силу, потому что ничего другого я просто не успевал.

Справился. Ловера не задело, мне зацепило только правый рукав, над Тоиримом и вовсе пролетело поверх.

Два орденца в углах зала, на которых я даже не обратил внимания, войдя в зал, вскочили, заорали:

— Обратимся пылью!

Но ринулись не ко мне, как я подумал было, — а прочь, в дальние от нас проходы.

Мне даже не пришлось отдавать приказ — первого сбило с ног, отшвырнуло в сторону, возле второго появилось мутное облако, словно поглотило его, — я видел только короткие вспышки света и выплески энергии, — и этот стражник через два вдоха тоже рухнул на пол, гремя цепями. Дарсов Пересмешник умудрился нацепить на него кандалы-ограничители.

Прагол обернулся на грохот цепей, словно у него не было восприятия, снова выругался, выплеснул из себя волну духовной силы и стихии, затапливая ими пещеру, и заорал уже сам, обращая волну силы в сотни острых духовных игл:

— Обратимся пылью!

А я устало подумал, что мне это начинает надоедать.