– Ты со всеми своими дочерьми так общаешься, отец? – с вызовом воскликнула я. – Или лишь с той, за жизнью которой ты следишь развлечения ради и при этом делаешь ставки на собственную дочь, словно на скаковую лошадь?

– Карррасиво сказано! – каркнул Хугин.

– Прекарррасная ррречь! – поддакнул ему Мунин.

Мне показалось, что О́дин немного смутился.

– Да тише вы! – шикнул он на своих пернатых спутников. И добавил, уже обращаясь ко мне: – Я вижу твою боль и понимаю тебя, дочь моя. Но я не в силах что-либо сделать, ибо Хель, повелительница мира мертвых, уже стои́т возле смертного ложа твоего мужа и поет Песнь Смерти. Как только она ее окончит, фюльгья Рагнара окажется в ее власти…

Внезапно пол зала Валаскьяльв стал прозрачным.

Я увидела сквозь него, как стремительно приближается к нам земля, похожая на лазурный мяч, брошенный чьей-то сильной рукой…

И вот уже я вижу спальню.

Себя, спящую на лавке.

Рагнара, неподвижно лежащего на кровати с лицом белым, как свежевыпавший снег.

И высокую черноволосую женщину возле той кровати, которая, закрыв глаза, тихо поет песню без слов, от звуков которой я невольно задрожала… Но быстро справилась с собой и заорала во все горло:

– А ну прекрати!!!

Женщина замолчала.

Потом повернула ко мне свое лицо совершенной формы, левая половина которого была выкрашена в алый цвет кровавого оттенка, а правая – в цвет космоса, лишенного звезд.

И мне стало по-настоящему страшно.

На меня смотрели немигающие глаза, внутри которых переливались холодным светом ледяные шарики без зрачков – и я почувствовала, как меня затягивает внутрь них, и прерванная Песня Смерти уже вновь звучит в моей голове…

Но теперь она поется для меня…

– Хватит, Хель! – рявкнул Один, с силой ударив своим копьем о прозрачный пол так, что с хрустального трона взлетели оба вóрона, а волки Гери и Фреки в ужасе затрясли головами. При этом высокая спинка Хлидскьяльва мгновенно превратилась в частокол мечей, сверкающих изнутри ледяным светом…

И вот уже высокая женщина в прекрасной одежде, сотканной из миллионов никогда не тающих снежинок, стоит рядом со мной, и я чувствую, как вокруг нее распространяется невыносимый холод, от которого моя дрожь становится все сильнее…

– Чего ты хочешь от меня, Всеотец? – мелодичным голосом произнесла женщина. – Твоя дочь посмела прервать Песню Смерти и за это должна вечно дрожать от лютого холода в моем царстве, умоляя меня о снисхождении.

– Думаю, ты забываешься, Хель, – нахмурился О́дин. – А я могу напомнить, как тебя с другими детьми Локи привезли ко мне из Йотунхейма и как я по собственной воле отдал тебе во владение Хельхейм. Так вот, учти: как отдал, так могу и забрать, а тебя вернуть обратно в мир снежных великанов, где тебе придется вечно бродить по Железному лесу в поисках выхода.

Хель потупила взгляд.

– Прости, Всеотец. Но тот воин-берсерк точно мой, ибо он умирает без меча в руке и недостоин того, чтобы пировать в твоих чертогах вместе с эйнхериями.

– А кто сказал, что он должен умереть?! – воскликнула я. – Отец, вспомни! Твой спор с Ньёрдом еще не завершен – но он завершится, если я по древнему обычаю взойду на драккар своего мертвого мужа и отправлюсь с ним в последнее очень короткое плавание.

Такой обычай и правда существовал у викингов.

Мертвых ярлов и конунгов хоронили, положив их в лодки или даже драккары, наполненные сухим хворостом. После чего отталкивали судно от берега, дожидались, пока оно отплывет подальше, и поджигали горящими стрелами. Причем жена скандинавского правителя имела право по собственной воле отправиться с мужем в его последнее плавание. Но лишь при условии, что она сама взойдет на борт погребальной ладьи и сгорит заживо, исполняя погребальную песню.

– Но этот обычай не соблюдается уже два века! – воскликнул О́дин.

– Ничто не помешает мне возродить его, – твердо проговорила я. – И сейчас, сидя на Престоле Мертвых, ты видишь, что я сделаю это, если Рагнар умрет!

Я знала, что верховный бог не привык проигрывать – как и любой другой правитель, он любил лишь одерживать верх! А так как он был богом побед, ему очень не хотелось потерпеть поражение в споре с другим сильным божеством.

– Да, дочь моя, я вижу, что твое решение твердо, – медленно проговорил О́дин. – Что ж, Хель, мне ничего не остается, как попросить тебя об одолжении…

– Я услышала тебя, Всеотец, – слегка наклонила голову Хель. – Что ж, я дам отсрочку тому берсерку. В конце концов, у меня в запасе целая вечность, и срок человеческой жизни есть лишь мимолетная искра в ее бескрайнем потоке. Тем более что, думаю, Рагнар сам быстро потушит ее – ибо для этого у него будет веская причина.

При этих словах глаза Богини Смерти жутко сверкнули, и я почувствовала, как пронизывающий ледяной холод коснулся моего сердца…

– Не понимаю, о чем ты говоришь, но благодарю, что пошла навстречу моей просьбе, – кивнул О́дин. – А теперь оставьте меня. Я и так потратил слишком много слов на пустяк, не стóящий и мгновения моего драгоценного времени.