В тот миг, когда смерть уже тянулась ко мне, воздух разорвал золотой свет.

Искр появился стремительно, будто был создан из самой ярости. Одним прыжком он врезался в Атаэля, сбивая его в сторону, и прежде чем тот успел вскрикнуть, сомкнул челюсти на его шее.

Я услышала хруст.

Увидела рывок и кровь на сером камне.

Голова Атаэля сорвалась с плеч с пугающей лёгкостью, а тело ещё мгновение стояло прямо, прежде чем рухнуть к моим ногам.

Я не закричала.

Не смогла.

Искр медленно повернул ко мне морду. На его клыках ещё темнела кровь, мощное тело было напряжено, как натянутая струна, а в глазах пылало нечто настолько древнее и свирепое, что во мне на миг смешались страх, благодарность и почти детское потрясение.

— Спасибо, — выдохнула я еле слышно.

Он моргнул, будто это было очевидно.

А потом снова развернулся к бою.

В небе над нами прогремел такой рёв, что я вскинула голову.

Вернард.

И на этот раз в этом звуке было не только бешенство схватки — в нём было что-то надломленное, резкое, опасное.

Я увидела их снова.

Они поднялись выше, почти к самому слепящему утреннему свету, и там, на фоне двух солнц, казались уже не существами из плоти и крови, а самими воплощениями древней вражды. Дориан уступал ему в силе — это было видно даже отсюда. Вернард теснил его, гнал назад, не давая выровнять полёт, вынуждая уходить то вверх, то вбок, врезаться в ледяные потоки воздуха, и в каждом движении Вернарда чувствовалась та страшная, бесповоротная решимость, с которой убивают не противника даже, а прошлое, которое слишком долго не давало жить.

И всё же Дориан был опасен не столько силой, сколько умом.

Он уходил, уступал, позволял теснить себя ровно настолько, чтобы это выглядело победой, а потом внезапно сорвался вниз — резко, ломано, будто потерял управление. Вернард рванул за ним мгновенно, не раздумывая, потому что такой противник не должен был уйти к земле, туда, где сражались остальные.

И именно этого Дориан ждал.

На полпути он резко перевернулся в воздухе, сложив одно крыло и нырнув под другим углом, почти невозможным для такой тяжёлой драконьей туши. Чёрное тело вывернулось с пугающей ловкостью. И в следующий миг он ударил из слепой зоны чем-то длинным и металлическим, закреплённым на лапе.

Удар пришёлся Вернарду в бок.

Я даже отсюда увидела, как рванулась алая полоса по огненной чешуе.

Моё сердце обрушилось куда-то вниз.

Вернард на мгновение дёрнулся в воздухе, потеряв высоту, и по площадке словно прошла волна общего ужаса — его почувствовала не только я. Драконы внизу подняли головы. Кто-то вскрикнул. Даже эльфы на миг замедлились, уловив, что в небе решается больше, чем исход одного поединка.

Но он не упал.

Вернард рыкнул глухо и страшно, с той болью, которая не ослабляет, а превращается в ярость, способную убивать, и в тот миг, когда Дориан уже рассчитывал отлететь в сторону и снова повторить свой подлый манёвр, рванулся вперёд всем телом, не тратя времени ни на пламя, ни на удар когтями, а обрушив на врага самую древнюю силу дракона — собственные челюсти.

Он вцепился Дориану в основание шеи — туда, где чешуя у драконов сходится плотнее, но где проходит жизнь, если суметь пробить правильно. Я увидела, как их тела сцепились в воздухе, как чёрные крылья Дориана забились в панике, пытаясь вырваться, как они оба, теряя высоту, полетели вниз, вращаясь в диком, смертоносном клубке чешуи, крови и ярости.

Удар о скалы прогремел так, что дрогнули даже арки.

Кто-то из драконов рванулся вперёд, будто хотел помочь, но уже было поздно.

Когда сцепившиеся тела с тяжёлым грохотом развернулись на камнях, мне в ужасе показалось, что эта битва не оставит в живых ни одного из них.

Дориан ещё дёргался.

Его крыло было вывернуто под неестественным углом, грудь разодрана, а из шеи, там, где сомкнулись клыки Вернарда, хлестала кровь.

Вернард не отпустил.

Он вжал его в землю всей своей тяжестью, всей яростью, а потом рванул ещё раз — коротко, страшно, окончательно.

И Дориан затих.

В этот миг бой вокруг будто на секунду ослеп.

Как если бы сама смерть предводителя вырвала из эльфийского войска последнюю ось, на которой держалась их воля.

Кто-то бросил оружие.

Кто-то закричал.

Кто-то побежал.

А я стояла среди света, крови, грохота и пепла, тяжело дыша, с ладонями, всё ещё горящими от силы, которую едва сумела удержать в себе, и смотрела только туда.

Туда, где среди расколотых скал, обломков камня и клубящегося дыма лежал мой истинный.

Огромный. Неподвижный.

Слишком тихий для того, кто ещё мгновение назад разрывал небо своим рёвом. Слишком безмолвный для того, в ком жила сила, способная заставить содрогнуться горы.

Он не двигался.

Ни дрожи крыла. Ни рывка плеч. Ни попытки подняться.

Ничего.

И весь мир вокруг в тот же миг перестал существовать.

Исчезли крики раненых. Исчез звон стали. Исчезли драконы, эльфы, дым, пламя, сама битва, которая ещё продолжалась где-то рядом. Всё это стало далёким, пустым шумом, не имеющим больше никакого значения.

Потому что всё, чем был для меня этот мир, лежало сейчас там.

Среди камней.

— Нет...

Я не узнала собственного голоса. Он сорвался так тихо, будто сломался ещё до того, как успел родиться.

Я шагнула вперёд. Потом ещё. Потом бросилась к краю площадки, почти не чувствуя под собой земли, спотыкаясь о трещины, о чужое оружие, о тела, о саму реальность, которая вдруг стала невыносимо жестокой.

Передо мной распахнулось ущелье.

Глубокое. Рваное. Безжалостное.

А далеко внизу, на холодных камнях, лежал он.

Так близко, что я могла видеть его силуэт. Так бесконечно далеко, что не могла дотронуться.

Слёзы ударили в глаза внезапно, ослепляя сильнее любого света. Мир поплыл, дрогнул, размылся. Я всё равно всматривалась вниз, будто если смотреть достаточно долго, он шевельнётся, поднимет голову, зарычит, рассердится, посмотрит на меня своим невозможным тяжёлым взглядом.