Прикладываю руку к еще плоскому животу и склоняю голову. Беременность в сорок семь может оказаться тяжелой, врач предупредил, чтобы берегла себя. Стрессы противопоказаны в первую очередь, но муж у меня ведь самый лучший человек на свете. С ним не страшно.

Кирилл все эти годы загораживал каменной стеной, позволяя мне спокойно хранить семейный очаг. Я благодарна ему за эти годы, за 25 лет брака, и теперь за новую жизнь, что зарождается во мне.

В окна кухни льется свет уличных фонарей, давно стемнело. Что же я в темноте сижу? Беру со стола пульт и включаю подвесные светильники.

Муж заходит и останавливается в дверях.

Я открыто улыбаюсь ему, он еще не знает, какая радость нас ждет. Встав со стула, снимаю фартук. Помяв его в руках, откладываю на стул.

Волнуюсь, подбираю слова, и не сразу их нахожу. Мне слишком радостно и тепло на сердце.

Хочу подойти к мужу, привычно вдохнуть его родной запах, дотронуться, чтобы набраться духа и успокоиться рядом с любимым мужчиной.

Любимым вот уже 25 лет с хвостиком.

Делаю шаг и вдруг замираю. Лицо Кирилла… странное. Он будто смотрит чужими глазами. Будто режет острым неприязненным взглядом.

— Что-то случилось? — спрашиваю я несмело.

Наши старшие дочери замужем, живут в разных городах, если бы что-то произошло, позвонили бы в первую очередь мне.

— Проблемы на работе? — преодолев внезапную неловкость, приближаюсь к мужу. — Может, заварить чай? С чабрецом, ромашкой, как ты любишь.

Положив руки ему на плечи, начинаю разминать их. Кирилл возглавляет строительную фирму и страшно устает.

Но муж в приступе непонятного раздражения скидывает мои руки с себя.

— Хватит, — чеканит он. — Хватит сюсюкать со мной, Света. Надоело.

В его голосе звучит такая неприкрытая злоба, что я в ужасе отступаю и прячу руки за спину. В голове не укладывается, что он только что сказал.

— Какой чабрец? Ты мне еще вязаные носки поднеси, и грелку, — цедит Кирилл.

Вскидываю на него глаза, не узнавая.

В сердце заползает ядовитая змея подозрения, но я не успеваю докрутить мысль до конца.

Муж выпаливает, задыхаясь от раздражения и застарелой злости:

— Надоело. Достало это постоянное однообразие, это твое унылое увядшее лицо, твои борщи достали, твои таблетки, которые суешь мне вечно под нос.

— Но… — начинаю возмущенно. — У тебя язва…

Мои слова окончательно выводят мужа из себя.

— Какая на хрен язва, Света! Я еще молодой мужчина, даже в пятьдесят еще ого-го. А с тобой себя стариком ощущаю, дедом.

— Но ты ведь действительно дедушка, — напоминаю я машинально, пока стараюсь справиться с паникой.

Отхожу к кухонному столу и бездумно перебираю баночки с солью, перцем и специями.

Купила эти баночки летом, в Зеленоградске, куда мы ездили отдыхать с младшей дочерью и внуком. Еще так радовалась. Я всегда умела радоваться мелочам.

— Куда пошла! Смотри на меня, когда с тобой разговариваю.

Кирилл в два шага пересекает кухню и, схватив меня за плечо, разворачивает к себе.

— У меня есть другая. Молодая, красивая. Огонь, а не девка. С ней я лет тридцать скинул. И знаешь, почему?

Я морщусь от его грубой хватки, плечо болит, но эта боль пустяк по сравнению с тем, что творится в душе. Она живьем горит, пока я рвано ловлю ртом воздух.

Ребенок. Я должна беречь его.

— Почему? — повторяю чисто механически.

— Потому что она не выносит мозги, не сует мне плед и тапки, не пичкает таблетками. И она молодая, может выносить здорового сына. У меня будет сын, Света. Сын!

Он вздергивает подбородок, так будто кичится тем, что заделал ребенка какой-то чужой женщине.

А он и правда кичится. Бес в ребро, в общем.

Сглатываю. В голове сумбур. Брожу взглядом по кухне, которую обустраивала с такой любовью. Глиняные тарелки на стенах, веселые занавески в тон мебели, гирлянды сушеного перца и желтого цветка. Старомодненько, но зато уютно.

А Кирилл пятерней зачесывает назад волосы, на его лице я читаю отвращение. А я… я ругаю себя, за то что была слепой.

Уже год, как все изменилось, пошло трещинами, а я их склеивала как дура. Верила, что заботой уберегу мужа от кризиса. После его пятидесятилетия выдохнула немного, муж успокоился, стал чаще улыбаться.

А оно вон как…

— Мы разведемся. Наташка наша знает о Лане и одобряет. Они ровесницы, часто переписываются… Собственно, учились вместе на экономическом.

Я чуть не складываюсь пополам. Наташа наша старшая дочь, замужем за очень богатым и влиятельным бизнесменом. Закрываю ладонью рот, чтобы не завыть.

— Прости, Свет, — муж кривит полные губы. — Но тебе так будет лучше. Я покупаю новый дом, меняю образ жизни на более светский, а ты не потянешь. Ты в этом уравнении лишняя, Свет. Эта твоя стряпня, огород на даче, сумка с лекарствами. Фууух…

Он нервничает, по лицу вижу, что мечтает оказаться как можно дальше отсюда, только бы не видеть мой полный жгучей обиды взгляд.

А меня словно разорвало на куски и все они кричат на разные голоса. Обида, ненависть, остатки застарелой любви, отчаяние — все сливается в один нестройный хор.

— Как ты мог так поступить со мной, негодяй, — выдавливаю из себя.

— Ты должна была сама понимать, — переходит он в наступление и агрессивно тычет в меня пальцем. — Женщины что только не делают, чтобы сохранить молодость. И на процедуры ходят, и филлеры ставят, — он щелкает пальцами, припоминая все секреты женской красоты. — Кремы там, уколы. А ты решила, что все, привязала мужика борщами и можно опуститься?

Я качаю головой. Во рту растекается горечь. Знаю, что выгляжу достойно для своего возраста. Да, есть мелкая сеточка морщин под глазами, чуть опустились уголки губ, но я ухаживаю за собой. А филлеры и прочее… зачем это?

— Я жду ребенка, — произношу безжизненно.

— Что? — Кирилл сверкает глазами, непроизвольно сжимает кулаки и я напрягаюсь.

Он никогда не поднимал на меня руки, но сейчас, кажется, на грани.

— С ума сошла?! — орет. — Какой ребенок в твоем возрасте? Решила, что родишь нормального? Никаких детей, — Кирилл приближается ко мне и в глазах такое отвращение, что меня мутит. — Уладь этот вопрос. Без вариантов.

Я падаю на стул. Возможно, я должна бить тарелки, или кричать, но я полностью выпотрошена, словно живое сердце вырвали из грудины и растоптали прямо тут, на полу кухни.

Мужу меня не жаль, он занят собственными комплексами. Его прорвало и этот поток брызнувшего гноя не остановить.

Но я вдруг понимаю, что за Лана затесалась в нашу семью.

Кирилл между тем что-то говорит о разводе, о том, что оставит мне эту квартиру и машину. А о загородном доме, который он переписал на меня два года назад, я должна забыть. Лане понравилось отдыхать там, да и будущим их детям нужно пространство и свежий воздух.

Лана работала секретарем у мужа, сейчас вспоминаю ее очень четко. Платиновая блондинка, которая никогда не смотрела в глаза.

Еще видела эту Лану мельком в соцсетях, в друзьях у дочери. Удивилась тогда, откуда Наташка ее знает, но почти сразу же забыла.

— Ты слушаешь меня? — возмущенно рокочет муж.

Киваю, но в этот момент я обескровлена. Я ходячий труп, не представляющий, как существовать дальше.

Жизнь проносится перед глазами и я с горечью осознаю, какой же была наивной. Поверила надежному красивому парню, который обещал любить до гроба и носить на руках.

Я родила двоих дочерей, посвятила жизнь их воспитанию, наплевав на собственную карьеру. Так гордилась тем, что у меня идеальная семья, надежный муж.

— Ты даже не слушаешь меня, — усмехается Кирилл. — Выпей свои таблетки. Поспи. А я тут на ночь не останусь.

Муж уходит, хлопнув дверью. Спешит к ней. К Лане.

В тишине дома я даю волю боли. Плачу, пока не начинает болеть голова. А потом приходит самое страшное — окаменение, которое, знаю, ничем хорошим не закончится.

Равнодушно шлепаю в спальню, беру телефон и, завалившись на кровать, листаю ленту. Перейдя в профиль Наташи, нахожу Лану.

Усмехаюсь.

Ее посты полны ликования. Вот таинственный жених подарил ей букет красных роз. А тут она демонстрирует колечко. Под свободным платьем можно различить чуть намечающийся живот.

Сердце резко колет, но я не обращаю внимание, морщусь и листаю дальше, отмечая лайки и комментарии Наташи. Она вовсю поддерживает подругу.

От дочери приходит сообщение, всплывая окошком.

Пальцы немеют, пока я читаю, правда по диагонали.

“Папа мне все рассказал… Но тебе так даже лучше, у вас же с ним и жизни личной давно нет. Будешь выращивать цветы и смотреть сериалы. Сама жаловалась, что спина болит. Кота возьми, коты лечат”.

Отбрасываю телефон. Внутри все заледенело, сердце дергается. В скорую что ли позвонить?

Вспоминаю вдруг, что на работе у мужа собирались и шептались сплетники. Не ту ли Лану они обсуждали? Вроде брачная аферистка, была замешана в каком-то некрасивом скандале в одном маленьком городке.

Неужели правда? Надо предупредить Наташу… Забыв обиду, тяну руку к телефону, а перед глазами темнеет.

Я даже не понимаю, что навсегда ухожу, потому что сердце просто перестало биться.

***

Веки тяжелые, и я не могу поднять их, сколько ни пытаюсь. Ощущаю под собой мокрое, и тело содрогается от мелкой дрожи. Обмираю от резкого приступа паники, я потеряла во сне ребенка?!

Но затем ноздрей касаются ароматы осеннего леса, тонких цветочных духов и крови.

Почему-то саднят ладони, а в голове гуляет адский шум.

Я снова уснула под телевизор?

С огромным трудом получается разлепить глаза и поднять голову. Она тяжелая как камень.

Ох…

Совершенно непонятно, зачем я вдруг лежу в луже, при этом не в городской, а в лесной. С трудом приподнимаюсь на руках, глаза застилают слезы, в горло словно засыпали песок, а кожа на ладонях ободрана.

Тело слушается с трудом, руки-ноги заледенели и ощущаются деревянными. Как долго я тут валяюсь?

В голову приходит страшная мысль, что я от горя стала безумная и вышла бродить по городу, в итоге упав без сил в ближайшем парке.

Нет, нет... Кирилл не стоит таких жертв.

Усилием воли поднимаю окоченевшее тело на ноги.

Зачем-то путаюсь в длинном плаще, напоминающем средневековую накидку. На мне чужое платье с пышным подолом, не припомню, чтобы покупала такое. А шум между тем обретает вполне узнаваемый характер.

Это звук труб и приглушенный топот копыт.

Что-то не то с реальностью… я все еще сплю.

Сердце глухо бьется, когда я оглядываюсь, а затем на меня наваливается новый кошмар…

Из-за деревьев показывается кавалькада — впереди скачет всадник на огромном вороном коне. Широкоплечий, темноволосый, красивый как дьявол.

Я же больше не пытаюсь понять, как оказалась в нелепом костюмированном ужастике, просто подбираю длинные юбки и припускаю в сторону чащи.

Меня ведет страх и инстинкты, которые буквально вопят сиреной.

Спасайся, спасайся, спасайся!

На грудь перекинута толстая коса. Почти белая, шелковая.

Боже, я постарела за одну ночь?

Нет, глупости, это просто кошмары снятся от стресса.

Я бегу не разбирая дороги, пока не падаю, споткнувшись о корягу. Прижимаю руку к животу, все внутри сжимается от страха, что могла потерять… самое ценное, самое дорогое.

Стук копыт снова приближается, а я злюсь на нелепость происходящего. У меня трагедия, развод, ужасное и бесчеловечное требование Кирилла, а тут какая-то погоня, какой-то маскарад.

Проснись, Света! Ты должна жить!

Замираю с крепко зажмуренными глазами, в надежде, что сейчас очнусь в своей спальне.

А всадники пользуются тем, что я не сопротивляюсь. Окружают меня — я слышу, как фыркают разгоряченные погоней лошади, как перебрасываются отрывистыми фразами мужчины. Язык странный, незнакомый, но я — о, чудо, — понимаю его.

— Поднимите ее, — раздается низкий и бархатный мужской голос. Легкая хрипотца совсем не портит его.

А у меня предательски вздрагивает сердце, хотя дрожь эта не моя. Я красивого незнакомца вижу и слышу впервые.

Меня грубо вздергивают на ноги и толкают вперед.

Я ошарашенно смотрю на всадников, растерянно моргаю, непроизвольным защитным жестом запахиваю накидку. Она на меху, но насквозь промокла.

Огромный вороной под темноволосым мужчиной волнуется, раздувает ноздри. Всадник держит его сильной рукой.

Но затем вперед выезжает статная женщина. Она гордо восседает на изящной белой лошадке. На прямые плечи накинута серая длинная шуба, черные волосы с легкой проседью украшает небольшая шляпка.

Ее тонкие губы изгибаются в улыбке, но глаза холодны — в них нет и намека на сочувствие. Лишь бесконечное превосходство плескается на дне зрачков.

— Я была права, брат, — произносит она размеренно, но достаточно громко. — Леди Софи виновата во всех грехах, в которых ее обвинили.

Незнакомец молчит. Его лицо — каменная маска, которую неспособны пробить ни слезы, ни мольбы.

Тело трепещет против моей воли, руки сами поднимаются и тянутся к нему.

Я будто попала в чужое тело, живущее собственной, прошлой, жизнью. Жизнью, не имеющей ко мне никакого отношения.

— Как посмела ты обмануть великий клан Сауберн, мерзавка? — женщина поднимает голос, но он все равно звучит размеренно и величественно. — Как посмела подделать метку? Ты водила нас за нос десять лет, сговорившись со своим грязным любовником. Вот почему не родила, вот почему…

— Хватит! — рычит незнакомец, резко прерывая женщину, и та испуганно замолкает, поджимает губы. — С моей женой все понятно. Не нужно лишних слов, мы все увидели настоящее лицо дочери клана Кларенс.

Он говорит резко, но лицо его все так же непроницаемо, и на нем я читаю свой приговор.

Я отступаю назад, сердце заходится от холода. Судя по всему, на дворе поздняя осень... почти зима. Я же все еще не могу осознать, что происходит.

Тело словно в рассинхроне с разумом, оно реагирует по своему, не так, как реагировала бы я.

Я встречаюсь взглядом с незнакомцем и внезапно вспоминаю, что его зовут Рэймонд. Рэй Сауберн. Средний брат главы клана. Мой муж.

Нет, нет, не мой. Он муж этой леди Софи.

Рэй наклоняется в седле и поднимает руку. Присутствующий там же человек в цветах клана — бордовых и золотых — ловким движением выхватывает из сумки пергаментный свиток и зачитывает:

— Леди Софи, в девичестве Кларенс, обвиняется в подделке драконьей метки и злостном обмане, с целью уничтожить клан Сауберн. Леди Софи будет заперта в своих покоях, чтобы помолиться и покаяться. После развода она проедет на коне, одетая в рубище, через славный город Тау, напоказ людям клана. Подданным разрешается кидать в нее гнилыми овощами и яйцами, а также подгонять лошадь. А дальше леди Софи будет дан выбор — или убраться с земель великого клана прямо так, без ничего, или же отправиться в монастырь Молчаливых сестер. Там ей запечатают уста и обреют, поскольку сестры порицают сплетни и грешную женскую красоту.

Я качаюсь и люди Сауберна поддерживают меня под локти. Осознание озаряет ослепительной смертоносной вспышкой. Светланы нет больше. Сердце не просто так кольнуло.

Нет меня, нет ребенка. В этот момент я каменею, ненависть и боль нарастают панцирем, замыкая сердце на замок.

Когда меня тянут прочь, я молчу.

Даже насмешливая ухмылка золовки не пробивает мою новую броню. Только полный ярости и разочарования взгляд мужа колет на секунду — но это эмоция другой женщины, умершей сегодня в стылом лесу.