По окончании службы они уселись в большой черный «мерседес» и двинулись по оживленным улицам города.

Геринг был возбужден, говорил об облагораживающей, активизирующей стихии религиозных служб, о том, что величественные соборы, гремящие ограны и внушительные мужские хоры призваны вдохновлять германскую нацию на осуществление ее исторической миссии на земле.

Спустя некоторое время он принялся беспокойно оглядываться по сторонам, опустил массивное разделительное стекло и ткнул шофера пальцем в спину.

— Опять забыли — это шоссе в ремонте. Сверните на верхнее!

Потом, нахмурившись, внезапно уставился взглядом в пространство и застыл, развалившись, заняв своими толстыми ляжками две трети сиденья.

— Какая иная религия, кроме католической, в состоянии постичь это? Неужели с помощью нелепых и смешных языческих обрядов, извлеченных из праха прошлого, можно воздействовать на нашу молодежь, на мужчин и женщин современной Германии?

Дикс догадался, что Геринг, вероятно, имеет в виду намерение фюрера ввести в стране древнегерманскую религию бога Вотана. И от этого намека, а также потому, что шеф позабыл поднять стекло и шофер мог слышать их разговор, Дикс испытывал некоторую неловкость. Он попросил разрешения закурить и осторожно поднял блестящую крышку пепельницы.

Наступила тишина. Слышался лишь равномерный шум мотора приглушенный и несколько смягченный: они уже покинули город и подымались в горы по узкому шоссе среди высоких, покрытых снегом сосен.

Дикс жадно глотал сигаретный дым и стряхивал пепел в металлическую коробочку настолько сосредоточенно, будто крайне важным было не уронить ни единой пылинки на пестрый коврик под ногами. Все его чувства были обострены до предела. Он не знал еще, к чему клонит Геринг и зачем столь срочно вызвал его к себе, но ему было приятно ощущать, как машина углубляется в зимнюю тишину гор. В этом безмолвном скольжении между деревьями, вдали от людских глаз, было нечто таинственное, действовавшее на него возбуждающе и многообещающе.

Он прибыл в красивый охотничий замок Геринга и через несколько минут уже сидели возле низкого столика перед огромным пылающим камином, стены просторного зала были в изобилии увешаны охотничьими трофеями, дорогими картинами.

Геринг подал гостю тяжелую хрустальную рюмку с коньяком и, подняв свою, поздравил с благополучным прибытием. Потом зажег сигару и начал тихим, необычно озабоченным голосом:

— Прошу извинить меня за то, что я испортил вам рождество, Дикс, но дело серьезное и не терпит отлагательств… Вам, вероятно, известно, что вчера вечером закончился Лейпцигский процесс. Наша партия и подавляющее большинство народа недовольны приговором и никогда не примирятся с тем, что отъявленный враг Германии оправдан.

Дикс беспокойно задвигался в мягком кресле. Вчера он слышал по радио сообщение о завершении процесса, но ему ни на мгновение не приходило в голову, что Геринг мог вызвать его в связи с этим. Он все еще не понимал, что же требуется шефу от него. Подготовкой и проведением процесса занимались лично Геринг и главарь берлинских штурмовиков граф фон Гельдорф. Дикс находился в стороне, — возможно, потому, что он был беспартийным и в первые месяцы нацисты не питали к нему особого доверия. Позже, когда Геринг оказал ему свое покровительство, он не раз упоминал о процессе, а после допроса в качестве свидетеля долго хвалился, как ему удалось прижать к стене этого дерзкого и невоспитанного Димитрова. И это было все. Но вот теперь, когда дело сделано, они неожиданно вспомнили о нем.

Дикс пригубил коньяк и сказал осторожно:

— Насколько я понимаю, подсудимые задержаны в Лейпциге до особого распоряжения.

Геринг метнул на него острый недовольный взгляд.

— Разумеется, осталось только выпустить их!.. В сущности, фюрер считает, что Димитров после процесса должен быть взят под наш контроль в Берлине, и это должно решить его судьбу. Я дал соответствующие указания до ухода в отпуск. Сейчас сожалею, что не обратился к вам, а передал дело в руки Гельдорфа и Хеббе… Вчера мне позвонил секретарь имперского министерства иностранных дел и сообщил новое решение, якобы принятое на заседании кабинета. Потом я понял, что никакого заседания не было, а наш уважаемый министр барон фон Нейрат просто-напросто отправился к фюреру и сумел убедить его изменить первоначальный план исходя из каких-то внешнеполитических соображений. — Он засопел и тотчас раздраженно добавил: — Стоит человеку уехать на пару дней из Берлина, как Нейрат и компания моментально начинают влиять на фюрера своими идиотскими идеями!

Дикс помолчал несколько секунд, затем с легкой улыбкой произнес:

— Думаю, что вы, господин премьер-министр, несколько драматизируете события. Как-никак Димитров еще в Германии, и насколько мне позволяет судить опыт в этой области, в ближайшее время он не может быть выслан. Что же касается Гельдорфа и Хеббе, то я не вижу, какие меры они могут предпринять при сложившейся ситуации.

— Ах, оставьте дипломатию, Дикс! — прервал его нервно Геринг. — Это было в моде во времена Веймарской республики. Сейчас речь идет не о Гельдорфе с Хеббе, а о гораздо более важных и значительных вещах!.. Между прочим, вы знаете Нейрата давно. Каково ваше мнение о нем?

Дикс моргнул пару раз, несколько озадаченный вопросом.

— Думаю, что он лоялен, — сказал он, не понимая сам, как это пришло ему в голову.

Геринг поморщился.

— Ненавижу это слово. Быть просто лояльным после того, как уже целый год власть в наших руках, — этого мало… Или вы не согласны со мной?

Дикс отвел взгляд, к нему постепенно возвращалось самообладание.

— Путь от лояльности до полной преданности у каждого человека протекает по-разному, господин премьер-министр. Это зависит от многих причин.

— Для простых людей — да, но коль скоро речь идет о министре иностранных дел… Впрочем, я совсем забыл — ведь вы вместе служили Веймарской республике и потому, должно быть, и защищаете его.

— Я не защищаю его, господин премьер-министр.

— Вы до того докатились, что, не возьми мы власть в январе, однажды утром все мы могли очутиться под властью красного сапога!

Дикс не совсем деликатно откашлялся.

— Как-то я вам уже сказал, что пока первое отделение было в моих руках, подобного произойти не могло!

— О, вы не лишены самомнения, — Геринг посмотрел на него с искренним любопытством. — Быть может, вы правы. Потому-то я и назначил вас директором гестапо, потому и сейчас вызвал из Берлина… Но оставим прошлое, Дикс, вернемся к этому ужасному Димитрову! Одно ясно всем, надеюсь, и вам тоже, — он причинил Германии такой колоссальный вред, что мы совершим непростительную ошибку, если позволим ему уехать… Вопреки всем внешнеполитическим соображениям Нейрата! Мой план прост. Первое время мы перестанем интересоваться Димитровым. Постепенно общественное мнение начнет о нем забывать. Мы ставим палки в колеса всеми средствами. Нам на руку объективные трудности, связанные с вопросом подданства, экстернирования и прочее. Когда отшумит первая волна, незаметно переправим его в Берлин. А оттуда, открыт путь в концлагерь…

— Как вы находите этот план, Дикс?

— План отличный! Полагаю, что лучше невозможно придумать.

— Я рад. С этого момента вы отвечаете за его исполнение, как и за все, что касается Димитрова. После обеда я сообщу вам некоторые важные аргументы, связанные с необходимостью обезвредить Димитрова. Вы их направите в форме письма наиболее влиятельным членам кабинета, чтобы подготовить их к предстоящим действиям с нашей стороны… В конце письма добавьте, что предлагаемые меры полностью совпадают с выраженным мною мнением.

— Слушаюсь, господин премьер-министр! — кивнул головой Дикс.

Дорогой французский коньяк растекся по жилам, вызвав приятное чувство расслабленности. Но, как всегда, это состояние не притупило наблюдательности Дикса, наоборот, — чувства обострились, многократно возросла способность улавливать тончайшие нюансы слов и жестов, безошибочно разгадывать самые потаенные мотивы. Он вспомнил о распространившейся в ноябре молве, если верить которой, Геринг во время допроса в качестве свидетеля не устоял против убийственной логики Димитрова и потерял присутствие духа. Не было ли это истинной причиной теперешней активности премьер-министра? Геринг никогда не простит болгарину, что тот заставил его проглотить горькую пилюлю, чему стали свидетелями миллионы радиослушателей. Дикс понимал, что весь фокус состоит именно в этом, но ему доставляло удовольствие прикидываться наивным и искренне верящим в серьезные государственные доводы Геринга. Он испытывал удовлетворение по двум причинам. Во-первых, им овладевало злорадное чувство торжества при мысли, что шеф, пусть поздно, но все же вынужден был обратиться к нему за помощью, вспомнив наконец, что Дикс целых десять лет руководит отделом по борьбе с коммунистами. Во-вторых, он вновь испытал чувство облегчения от сознания того, что находился в стороне от этого неумело состряпанного процесса и это спасло его от множества забот и тревог.

Вошел пожилой лакей и пригласил господ к столу.

Геринг резко вскочил с кресла.

— Идемте, Дикс! Сейчас вы будете иметь удовольствие отведать вкуснейшую рождественскую утку, такую вам вряд ли доводилось пробовать ранее!