Фракийская равнина простирается к югу от гор. Лишь кое-где, как букеты, зеленеют на ней сохранившиеся рощицы. Весной они не выделяются среди зелени нив, но летом привлекают и ласкают глаз, как настоящие оазисы, посреди желтого, словно песчаная пустыня, моря колосящихся нив.

Там, в этих зеленых оазисах, летом спасаются от жары и люди, и животные, и птицы. Там цветут яркие цветы, летают пестрые бабочки, а птицы выкармливают птенцов.

В двух часах пути отсюда, параллельно горам, протянулась длинная зеленая лента, которая поворачивает на юго-восток и исчезает где-то вдали. Это несет свои воды река Сузлийка. Вода и зелень заключили союз навеки: зелень защищает воду от знойного солнца, а вода поит жаждущие влаги корни деревьев.

Таковы эти места теперь, а когда-то вместо скудной зелени здесь шумели дремучие леса. Лозы дикого винограда обвивались, как змеи, вокруг стволов могучих дубов, достигали ветвей, и их зеленые листья отражались в тихих водах реки. Эти леса называли асмалык — от турецкого слова асма, что значит виноградная лоза. На широких полянах росли высокие травы, в которых укрывались звери, а по весне высиживали птенцов лысухи и дикие утки.

К югу простирались поля, пересеченные более редкими невысокими лесами. Там раскинулись поместья турецких беев и маленькие христианские деревушки с низенькими глинобитными домиками, огороженными плетнем дворами и загонами для скота. Невелики были пастбища, зато стада — многочисленны. По ночам равнина оглашалась звоном бубенцов и лаем лохматых сторожевых собак.

И люди тогда были другими — высокими, статными, неторопливыми. Зимой и летом головным убором им служили черные бараньи шапки. В своих сильных руках они держали толстые палки, целиком вырезанные из корней кизила с шаром на толстом конце и с железным крюком, вставленным в тонкий конец. А широкую верхнюю одежду, защищавшую их весной и летом от дождей, осенью и зимой от ветра и снежных бурь, они обычно носили с собой, перекинув через левое плечо. Платье их шилось из грубого черного домотканого сукна. На ногах у них были постолы и белые онучи, перевязанные черными веревками из козьей шерсти. Но самым примечательным в их одежде был широкий кожаный пояс, который одевался поверх красного кушака, — теперь такие пояса можно увидеть лишь в лавках старьевщиков да в музеях старины. В пяти отделениях этого пояса, украшенных желтыми медными пуговицами и расположенных одно над другим, лежало все, что могло потребоваться им и днем, и ночью. В двух самых нижних лежали пастушеские принадлежности и огниво для трута; повыше — блестели пять колен кавала[1], заткнутого орлиным пером; в четвертом отделении торчал широкий стальной кинжал, а в самом верхнем — посеребренная ручка двухцветного кремневого пистоля. С левого плеча к бедру спускалась продолговатая сумка из цельной дубленой кожи козленка, с костяными украшениями и длинной бахромой с нанизанными на нее синими, желтыми и красными бусинами.

Вот как выглядели эти люди. Издалека они походили на воинов, закованных в броню. Наверное, поэтому-то так тяжела была их поступь. Нетороплива и тяжеловесна была их речь, суровы и неподвижны — лица. Но всего тяжелей был их холодный, неприязненный взгляд из-под нависших бровей. Лишь песня кавала звучала тихо и нежно, да упоительно звенели бубенцы пасущихся стад, да оглушительно гремели выстрелы из двуствольного кремневого пистоля.

По эту сторону реки лежали села, поместья беев, нивы, поля — здесь хозяином был человек. А по ту сторону шумел зеленый лес, в котором летали бабочки, пели птицы, цвели цветы — там властвовал волк и его верная подруга — волчица, подчас гораздо более дерзкая и опасная, чем сам волк, потому что на ней лежала тяжелая ответственность создать и сохранить род.

Однажды прохладным утром, в первые дни марта, к реке откуда-то прибежала волчица, потная и усталая. Лапы ее были в грязи, а острая морда до самых ушей была вымазана свернувшейся кровью. Она вошла в холодную воду и с жадностью принялась лакать, потом вылезла на берег и улеглась на брюхо в мягкой траве.

Бока ее все еще подрагивали от усталости. Она положила голову на передние лапы, застонала, зажмурилась. Потом открыла глаза, слизала с себя грязь, и кровь, легко поднялась на упругие, как стальные пружины, лапы и навострила уши. Не выслеживает ли ее чей-нибудь скрытый глаз, не послышатся ли коварные вражьи шаги? Она готова была биться насмерть, нападать, убивать… Но лес был глух и спокоен. Лишь тихонько поскрипывали ветки дуба да высоко на дереве щебетала рано проснувшаяся птичка. Но вот она взмахнула крыльями и исчезла. Вокруг стало еще безмолвней.

Волчица успокоилась. Она опустила хвост, наклонила голову, обошла огромный ствол дуба, обнюхивая землю, и остановилась с солнечной стороны между двумя корнями. Они далеко выдавались из земли, толстые и черные; их основания сходились в одной точке, расклонялись оттуда и образовывали что-то вроде навеса с глубоким пространством под ним. Волчица стала между двумя корнями, поковыряла землю, обнюхала ее, огляделась и ловко начала рыть обеими передними лапами. Она рыла землю, останавливалась, прислушивалась и продолжала с удвоенным усердием.

Вскоре между корнями под стволом дерева образовалась широкая яма, которая поглотила волчицу до половины. Вырытая земля окружала логовище и служила своего рода защитным валом против вражеских глаз, против дождя и ветра. К полудню логовище было готово — выстлано сухими дубовыми листьями и мягкой травой, нарванной с поляны. Волчица забралась внутрь, долго укладывалась, наконец, свернулась и легла, загородив своей головой вход в логово. Похоже было, что она готовится залечь здесь надолго. Время от времени она словно стонала и обнюхивала свои бока и брюхо; глаза ее то смежались, как от тяжелой усталости, то расширялись и горели таинственным пламенем страха и страдания.

К заходу солнца стоны перешли в подавленный скулеж и глухой вой.

Так прошла вся ночь. А на утро между ее лапами копошились шесть маленьких живых мохнатых шариков. Она лежала по-прежнему свернувшись клубком и, нежно ворча, поворачивала, облизывала своих маленьких слепых детенышей и прилаживала их к своим раздувшимся от молока соскам.

В эту ночь волчица стала матерью. Теперь на нее легла тяжелая забота о шести хрупких существах, которые были для нее дороже жизни, дороже всего на свете. Она ничего бы не испугалась, никого бы не пожалела, чтобы защитить и накормить их.

Днем она бдела над новорожденными, а с наступлением темноты отправлялась на охоту, жестокую и кровавую. Под ее крепкими челюстями погибали более слабые обитатели леса, а когда не удавалось поймать их, она нападала на добычу покрупнее, грабила стада.

Прошло лето. Волчата подросли и окрепли. Их хищная природа давала себя знать день ото дня все больше и больше. Теперь они не удовлетворялись материнским молоком — им нужно было мясо, его вкус они уже знали, и запах крови был для них упоителен. Мать отощала, только глаза ее горели страшным блеском. По ночам она пробегала огромные пространства, нападала, убивала, а по утрам волчата принимали из ее окровавленной пасти теплые куски живого мяса. Улегшись на живот, она зажимала добычу между лапами, разрывала ее на куски, прожевывала их, жмурясь от наслаждения, и наполняла по очереди шесть ненасытных ртов.

Как-то поздним летним вечером в лесу встретились двое чабанов. Вернее, к чабану Диню пришел чабан Калю.

— Диню, что будем делать с этой пакостницей, видишь, она все злее становится, — сказал пришедший. Он стоял, опершись на свою кизиловую палку, приковав к земле неподвижный взгляд.

— С какой пакостницей? — поднял глаза Диню, тоже смотревший в землю.

— Я говорю о волчице! Ты что, забыл о ее прошлогодних проделках? Трех овец утащила. А вчера среди бела дня напала на мою лучшую годовалую овечку. Я пальнул по ней, но не попал. Овцу спас Каракачан.

— Наверное, она опять ощенилась где-то в этих местах. Потому и налетает, как оглашенная. Детенышей должна кормить…

— Ты опять чудишь? И в прошлом году также было. Пока выкормила их, сколько бед натворила! Ты что на это скажешь?

— Что?

— Еще ждать будем?

Диню переместил палку к другому плечу и промолвил, продолжая глядеть в землю:

— Уж не знаю… посмотрим, что будет дальше…

— Нечего смотреть! — прервал Калю, недружелюбно взглянув на собеседника. — Чего смотреть-то будешь? Приходи завтра в село. Сообщи и вашим, и нашим. Скажи и Марину, дяде Димитра. Пускай позовут еще несколько человек похрабрее. Устроим облаву. Как раз завтра суббота, а в воскресенье все свободны.

— Где ее найдешь в таком лесу, — проронил Диню, — Это волк, он прячется в самой чаще, в тенистых местах.

— Ха! Я, слава богу, похитрее ее, знаю, где она, — в асмалыке она прячется. Там я ее и накрою. Пускай они только придут и помогут. Да скажи, чтобы взяли с собой жестянки для шума.

— А собаки?

— Достаточно наших. Одного Каракачана хватит. Другие не посмеют. Их ли это дело — травить волка!..

Диню выпрямился, почесал голову под меховой шапкой и проговорил безучастно, словно думая о другом:

— Ладно, схожу, поговорю с ними, но ты будешь в ответе, если людей зря прогоняем…

— Об этом не беспокойся, это мое дело, — криво усмехнулся Калю, вскинул на плечо палку и зашагал к своему стаду.

Действительно, через несколько дней началось что-то страшное. Весь лес был оцеплен вооруженными людьми. Два конца полукруга начинались от двух точек правого берега и сжимали обруч через дебри асмалыка в сторону реки. На поле раздавались крики людей, барабанная дробь, собачий лай и частые ружейные выстрелы. Набили много дичи, но люди искали волков, точнее — волчицу. Однако не миловали они ни зайцев, ни лисиц, ни хорьков, ни барсуков. Над лесом и между деревьями поднимались и улетали подальше стаи вспугнутых птиц.

Накануне этого дня волчица вернулась в свое логовище рано, еще до рассвета. Она продиралась сквозь чащу напролом по известным ей одной потайным тропинкам. В предрассветной мгле можно было различить, как между деревьями движется неясный призрак. Под легкое потрескивание сухих веток медленно передвигалась смутно различаемая живая масса, как будто вперед продвигались в борьбе два существа — белое и черное. Так и было на самом деле: черное — волчица, белое — насмерть перепуганная, раненая и окровавленная овца. Волчица то ловко подталкивала свою жертву вперед, то волочила ее через кусты, то несла, взвалив на свою крепкую шею.

Когда она добралась до логовища, стало светать. На востоке над вершинами деревьев трепетало красное небо, пересекаемое белыми копьями солнца. Волчица сдавила горло овце, бросила ее на землю, повернулась к дереву и издала негромкий, нежный призывный звук — ни лай, ни скулеж. Ей навстречу тотчас выскочили один за другим шестеро волчат. Они были еще сонные, смешно перескакивали друг через друга, падали то на спину, то на брюхо, но на этот раз они даже не заметили матери. Их взгляды были прикованы к добыче. Волчата набросились на живую еще овцу, взобрались на нее, один из них — самый сильный и смелый — вцепился ей в горло. Мать оттолкнула сына, нежно лизнула его влажную мордочку и сама набросилась на жертву. Страшным рывком крепких челюстей она распорола ей живот — окровавленные внутренности выпали на землю, — у овцы вырвался предсмертный стон, и глаза ее остекленели. Тут начался кровавый пир: волчица разрывала овцу на части, разжевывала, зажмурившись от наслаждения, окровавленные куски и бросала их прямо в жадные рты волчат. Они толкались, кусались, пытались сами оторвать себе кусочек и с нетерпением ждали своей очереди.

Но на этот раз пир неожиданно кончился раньше времени. В самый разгар его волчица вдруг перестала жевать, открыла глаза и подняла голову с навостренными ушами. Видно было, что она напряженно вслушивается. Но это продолжалось лишь мгновение. Потом она вскочила и с беспокойством огляделась по сторонам. Волчата тоже замерли и робко смотрели на нее. В ответ раздалось глухое рычание матери и лязг зубов. Спустя мгновение волчата, свернувшись, притаились в логове.

Сейчас уже и они услышали выстрелы, барабанную дробь и крики. Беспокойство матери возросло. Она почти бессознательно заметалась то туда, то сюда, потом остановилась, заскулила, обежала вокруг дерева и, наконец, скрылась в логовище. Но тут же волчица выскочила оттуда, прихватив зубами одного из детенышей и, испуганно оглядев лес, положила его на землю. Волчонок лежал, ничего не соображая, затем вскочил и пополз назад в логовище. За ним последовала и мать. Она сжалась, выставив голову наружу, и глядела вокруг себя горящим взглядом, время от времени зло лязгая зубами, как будто кусала невидимого врага.

Но нет — волчица чувствовала его приближение, она уже видела его. Вдруг на поляну с лаем выскочила огромная лохматая собака. В следующий миг из логовища метнулось что-то черное, послышался рев сцепившихся животных, раздался оглушительный выстрел, и в облаке синего порохового дыма из лесу выбежали двое чабанов. Раз, другой поднялись кизиловые палки, и на траве распростерлась волчица, раненая и уже лишенная силы.

Тело ее забилось в конвульсиях и вытянулось, изо рта потекла черная свернувшаяся кровь.

— Издохла! — злобно процедил один.

— Нет, еще живая, берегись! — предупредил другой, обойдя ее и оглядев со всех сторон. — Сейчас она опаснее всего: вот лежит, а может вскочить и накинуться…

— Ба, вскочит, как она теперь вскочит!

На расстоянии шага от них на задних лапах сидела собака. Она все еще не могла прийти в себя от возбуждения, облизывала свою окровавленную лапку и злобно рычала. Начали собираться люди. Они окружили волчицу, разглядывали ее, выражали свое удивление. А первые двое отправились к логову. Один из них наклонился и заглянул внутрь.

— Ага, вот они. Шестеро!

Железным крюком своей палки он вытащил одного из волчат. Волчонок сейчас же пополз назад, но чабан придавил ногой его шею. Малыш дернулся, поцарапал лапками землю, но не издал ни единого звука.

— Все они таковы: хоть прибей его, не подаст голоса. Это тебе не собака.

— Мешок! Скорее дайте сюда мешок! Марин, держи!

Молодой парень схватил волчонка за голову. Принесли мешки и засунули в них пятерых оставшихся волчат. Лес огласился веселыми криками. Победа была полной. Победил человек…

Так в то страшное утро была убита волчица-мать и пленены шесть маленьких волчат. Пятерых разобрали охотники, а одного — сильного и упрямого — того самого, которого Калю первым вытащил из логовища, он оставил у себя. Сначала волчонка днем и ночью держали взаперти в старом пустом хлеву. Калю сильно привязался к маленькому пленнику, приносил ему молоко в блюдце, учил его есть. Он часто ласкал волчонка и раскатисто смеялся — даже тогда, когда тот, рассердившись, пытался укусить его руку.

— Привыкнешь! Привыкнешь, дружок, не сердись! Не видать тебе больше леса! Наш ты теперь. Успокойся, и здесь неплохо…

Но волчонок как будто не понимал его слов и искал случая показать свои зубы. Покончив с обедом, он вырывался из рук Калю и, спрятав голову между передними лапами, спешил скрыться в самый темный угол.

Иногда Калю выводил его на воздух и играл с ним посреди двора:

— Погуляй, дружок, осмотрись! Здесь теперь твое царство.

Но волчонок стоял, расставив свои длинные, сильные лапы, и смешно мигал непривыкшими к солнцу глазами. Иногда он отправлялся бродить по двору, вызывая всеобщее беспокойство. Первыми настораживались собаки, в особенности Каракачан, — он разорвал бы волчонка на куски, если бы Калю не было рядом. Индюки с криком разбегались, как только замечали, что он приближается к ним. Гусыни крякали, а гусаки с шипением подскакивали к нему, преисполненные гнева и ужаса. Однажды вечером на него неожиданно напала молодая, только что отелившаяся корова — еще немного, и она поддела бы его на рога, но волчонок вовремя отскочил и притаился у Калю между ногами. Как будто понял, что только у него найдет защиту. Чабан радостно подхватил его на руки и прижал к груди.

— Ну что, дичок, теперь понял, кто твой самый верный друг? Веди себя смирно.

И волчонок действительно понял. Он поднял голову, — его горячее дыхание коснулось лица Калю — и, как ребенок, спрятал голову ему под мышку. Чабан прижал к себе его теплую мордочку, потом спустил его на землю и сделал шаг вперед — волчонок покорно и доверчиво двинулся следом за ним.

С этого дня между человеком и зверем завязалась молчаливая крепкая дружба.

В тот год осень наступила рано. С гор дули северные ветры, которые встречались с восточными, такими же холодными. Лес быстро пожелтел, птицы улетели на юг, притихший скот дрожал от холода в поле. Овец выгоняли на пастбище только днем, а ночевали они в селе, в загонах.

Калю каждое утро открывал ворота загона, и стадо само направлялось в поле. Чабан медленно шел следом за овцами, покачиваясь на своих коротких ногах, держа на плече палку с накинутой на нее безрукавкой. Собаки следовали за ним; впереди всех — Каракачан, а у самых ног чабана двигался волчонок. Калю начал выводить и его. Овцы понемногу привыкали к нему, молодые собаки — тоже. Только Каракачан косо поглядывал на него и огрызался. Но волчонок почти не отходил от чабана: куда бы он ни пошел, волчонок следовал за ним по пятам, как тень. Он двигался медленно, с опущенной головой, молчаливый и безучастный ко всему окружающему.

Иногда Калю подшучивал над ним, но волчонок смотрел на него утомленным и грустным взглядом. Тогда пастух запускал руку в торбу, отламывал большой ломоть недопеченного кукурузного хлеба, которым кормил собак, и бросал ему. Волчонок жадно проглатывал его. Впрочем, он постоянно был голоден. Постная пища его не насыщала, а Калю избегал давать ему мясо из страха, как бы не одичал.

Канули в прошлое те блаженные утра, когда заботливая мать кидала ему в пасть наполовину разжеванные куски еще теплого мяса.

По вечерам по телу его вдруг пробегала какая-то странная дрожь. Он вытягивался на своих сильных ногах, поднимал голову, навострял уши, впиваясь взглядом во мрак. Его волновал каждый звук, малейшее трепетание веток. Временами он устремлялся вперед, неспокойно обнюхивал землю и втягивал носом воздух, словно не слышал сердитого зова чабана.

— Дичает! — с огорчением думал Калю. Бесится, как только стемнеет. Но надо подождать — приручится…

Наступила зима. Овцы по целым дням лежали в загоне. В те времена на каждом дворе самое важное был загон — агыл — как его называли. Под него отводили заднюю часть двора, обносили ее плетнем и вдоль всей северной стороны устраивали невысокий соломенный навес. Остальная же часть загона оставалась неприкрытой. В теплые ночи овцы спали под открытым небом. Но во время дождей и зимних вьюг они собирались под навесом и дожидались утра, не сомкнув за ночь глаз. Снаружи, вдоль ограды сооружали низкие собачьи конуры. Каждая собака имела свою конуру, свой сторожевой пост. Чабан обходил двор каждую ночь, и плохо приходилось собаке, если он не заставал ее на месте.

В эту зиму и для волчонка выделили место близ загона. Сначала его оставили там на свободе, но он убежал из конуры. На вторую ночь его закрыли внутри — он прорыл себе ход и вылез. Привязали его веревкой — перегрыз ее. Тогда Калю рассердился, вбил в конуре крепкий кол и посадил волчонка на железную цепь. Волк смирился. Он лежал на соломе, но не свернувшись клубком, как собаки, а на передних лапах, положив на них голову, словно готовясь к стремительному прыжку. Всю ночь глаза его светились, как два пылающих уголька. Куда бы ни отошел чабан, повсюду следовал за ним этот горячий взгляд.

Но днем волчонок был очень послушным, смирным, почти трусливым. Однако незадолго до рождества случилось событие, которое взволновало все село. В этот день резали свиней к празднику. Допоздна в каждом дворе слышались крики и пронзительные визги закалываемых животных. Над дворами поднимались облака мутного дыма, воздух был насыщен запахом паленой щетины, горелого мяса и крови.

На дворе у Калю тоже закололи огромную свинью. Опалили ее на огне и начали вычищать внутренности. По двору сновали люди с окровавленными по локоть руками. Повсюду чернели лужи крови. Собаки лизали окровавленный снег и немилосердно кусали друг друга, волчонок тоже был там. Но он стоял в стороне, высунув язык и навострив уши; тело его подрагивало от возбуждения. Люди поглядывали на него и, забавляясь, бросали ему кое-какие обрезки.

— Возьми, волчонок, поговел и будет!

Калю сердился: не надо давать ему мяса, чтобы не ожесточать его запахом крови.

Но вот кто-то бросил ему внутренности свиньи. Волчонок зажал их между лапами, и не прошло и минуты, как разодрал их и проглотил большими кусками. Окружающие наблюдали за ним, изумляясь его жадности. До вечера Калю не спускал с него глаз. Он успокоился лишь тогда, когда привязал его к колу в конуре. Притихло заснувшее село. Над улицами и заснеженными крышами светила ущербная луна. Тихо было и в доме Калю. Он, как холостой парень, спал вместе со стариками. Около полуночи отец проснулся встревоженный. Ему показалось, что сквозь сон он слышал какой-то странный крик. Он открыл глаза и прислушался. Крик повторился — протяжный, далекий, словно из-под земли. Чей это был крик — человека или животного?

— Калю, Калю, проснись!

Калю, привыкший спать начеку, вскочил и сел на подстилке.

— Что случилось, тятя? Зачем меня будишь?

— Слушай, слушай!

Крик повторился — на этот раз он был более явственным: два отрывистых гавканья, напоминающих собачий лай, и протяжный крик — что-то среднее между человеческим плачем и воем собаки.

— Что это такое?

Но Калю не ответил. Он вскочил, схватил верхнюю одежду — спал он, как всегда, в онучах — и бросился на двор.

— Не слышите, что ли — волчонок воет! — крикнул он на ходу, захлопывая за собой дверь.

Чабан остановился посреди двора. Слышался бешеный лай соседских собак, но здесь все молчало. Он кинулся было к загону, но остановился: в это время из конуры волчонка послышалось знакомое, уже отрывистое, словно собачье, гавканье и протяжный волчий вой. Дрожь пробежала по телу бывалого чабана. Он бегом пустился к конуре, крепко сжимая в руке кизиловую палку, которую на всякий случай схватил в сенях.

Отдалившись от конуры, насколько позволяла цепь, волк выл, присев и подняв морду к месяцу.

— Волчо, волчо, замолчи! — крикнул ему Калю. Но волчонок продолжал выть; он словно не замечал его — даже не пошевельнулся. Тогда чабан ударил его по шее. Животное пошатнулось, но сразу же приняло прежнее положение и продолжало сидеть, расставив лапы, устремив взгляд в пространство. Последовал второй удар. Волчонок съежился и вполз в конуру. Калю наклонился, заглянул внутрь и тут же отскочил: его встретил пламень двух безумных глаз, блеснули оскаленные зубы, раздалось зловещее щелканье челюстей. Разъяренный чабан схватил палку двумя руками, засунул ее в конуру и стал с силой толкать волка, пока не почувствовал, что тот, жалобно скуля, свернулся в глубине конуры. Только тогда Калю оставил его в покое и пошел поглядеть собак. Он нашел их забившимися в конуры, перепуганными до смерти; даже храбрый Каракачан дрожал.

На утро и еще в течение нескольких дней после этого в селе только и говорили о волчьем вое.

Отец не раз говорил сыну:

— Слушай, Калю, выгони ты этого зверя. Пойми, сынок, волк всегда останется волком, волк собакой не станет. Навлечешь ты с ним беду на наш дом…

То же самое говорили на селе. Некоторые уже на весь двор смотрели, как на чумной. Люди потрусливей не смели пройти мимо. Молва о волчонке разнеслась по всей округе. При встрече крестьяне из соседних сел спрашивали Калю:

— Как волчонок? Растет? Все еще терпите его в селе?

Но Калю стоял на своем. Он посмеивался, качал головой и говорил всем:

— Потерпите, люди добрые, увидите, каким верным другом станет мне волчонок.

И, подозвав волка, ласково трепал его за уши, дразнил. Волчонок уже понимал, что с ним шутят, и отвечал веселой игрой — грубоватой, смешной, неуклюжей — волчьей игрой!

Но к концу весны случилось нечто такое, что рассердило и смутило даже Калю, его верного защитника.

Дело было в конце мая. Как-то под вечер волчонок дремал в своей конуре, а на дворе, неподалеку от нее, возились поросята. Заслышав особенно громкое хрюканье, волчонок открывал глаза, окидывал поросят затуманенным, равнодушным взглядом и снова засыпал. Но вдруг озорники начали бороться перед входом в конуру, и один отбросил другого прямо в нее. Поросенок перевернулся и повалился волку на голову. Сонный зверь ощутил что-то теплое и мягкое, на него пахнуло запахом живого мяса, и он сам, должно быть, не понял, что произошло дальше. Послышался пронзительный визг, остальные поросята разбежались, женщины, бывшие на дворе, подняли крик. Пока прибежали мужчины, прошло больше минуты. Когда Калю с отцом вырвали поросенка из волчьей пасти, они увидели, что у него выедены внутренности и перегрызено горло.

Старик расшумелся, а Калю не проронил ни слова. Он взял цепь и крепко привязал волка. Зверь лежал, съежившийся и неподвижный, сознающий свою вину; только лукавые глаза смотрели боязливо и недоверчиво. Калю одной рукой поднес к нему поросенка. В другой руке он держал крепкую дубинку. Волчонок подскочил и ухватил мясо зубами; в тот же миг последовал удар дубинкой по шее. Пришлось повторить его, чтобы зверь выпустил добычу. Волчонок попятился, злобно поглядывая то на поросенка, то на чабана. Калю тоже глядел на него и молчал. Игра повторилась. Опять то же самое. Тогда рассвирепевший чабан оставил поросенка в зубах у волчонка и поднял дубинку. Он колотил его до тех пор, пока избитый зверь не подполз, задрожав, к его ногам. Чабан ткнул ему в морду окровавленный труп поросенка, но тот заскулил и пугливо отдернулся, не спуская с Калю взгляда, исполненного мольбы и покорности. Чабан злорадно рассмеялся.

— Ну, что, понял наконец, что можно и чего нельзя, а, дурачок?

Действительно, в тот день, в тот час волчонок постиг глубокую истину: он имел право только на то, что ему давала человеческая рука. Он поднялся и лизнул эту руку — смиренно, благодарно, почти с любовью. С этого дня между человеком и зверем был заключен мир и достигнуто понимание. Человек торжествовал.

— Ну, что я вам говорил, — смеялся он, — может, мягче не станет, но хороводы водить с нами будет…

Калю был прав: волчонок привыкал к стаду и жил теперь, как сторожевая собака. К лету он стал сильным, крупным и красивым волком. По первому знаку чабана он готов был к борьбе не на жизнь, а на смерть. По ночам, когда собаки спали, волк был начеку.

Однажды ночью что-то испугало овец, и они в страхе стали жаться друг с другу.

Волк был неподалеку. Он стрелой метнулся сквозь стадо и исчез в темноте: послышался шум борьбы. Калю побежал туда, выстрелил и стал кричать. Но когда он добрался до места, нашел только выпотрошенную овцу. В двух шагах от нее сидел волк и зализывал разодранное плечо; по шее его струилась кровь.

В эту ночь чабан впервые торжествовал.

— Вот, говорил я вам? Видите, какой он?

Из благодарности Калю на другой же день надел на волка такой ошейник, какой носил только Каракачан. Он был сделан из нескольких железных пластинок, соединенных скобами, как браслет; с внешней стороны у каждой пластинки было по четыре длинных и острых шипа. Этот ошейник защищал от укусов шею и грудь, а при ударах ранил врага.

Старик-отец неодобрительно качал головой.

— Недоброе ты затеял, сынок. С огнем играешь. И собаке-то доверять нельзя, а волк опаснее собаки. Смотри, как бы тебе потом не раскаяться.

Но Калю смеялся и весело трепал волка за уши.

Прошла и вторая осень. Стада уже не выгонялись на пастбища. Снег снова засыпал поля и крыши. А Калю все смеялся:

— Этой зимой могу спать спокойно — теперь есть кому сторожить стадо. Кто осмелится, пусть попробует сунуться…

В загоне спали овцы, в конурах — собаки, а на дворе бодрствовал волк. Теперь его не привязывали, и он целую ночь бродил по двору. Ходил вдоль ограды, перескакивал в огород, рыл снег и обнюхивал оледенелую землю. Когда он уставал, возвращался в конуру, но его глаза всегда светились во мраке. По два-три раза в течение ночи Калю выходил во двор осматривать хлев и загон. Первым долгом он проверял, на месте ли волк, но чаще всего тот сам выбегал ему навстречу и подставлял голову для ласки.

Наступили январские холода. Однажды ночью Калю встал, чтобы поглядеть на скот. И, как всегда, направился прежде всего к волчьей конуре, но она оказалась пустой. Он свистнул — откликнулись только собаки. Каракачан выскочил, заскулил и радостно запрыгал вокруг него. Но волка не было. Он обошел двор, искал его повсюду, звал, но напрасно — волка не было. Чабан не знал, в чем дело, и никому ничего не сказал о своей тревоге. А на утро все село узнало, что волк этой ночью исчез. День прошел тревожно. Отец Калю и другие считали, что волк убежал в лес. Но сам чабан остался непоколебим — он верил, что тот вернется.

До захода солнца волк не пришел. Калю в беспокойстве ходил по двору, всматривался в открытое поле, поглядывал на небо. Как назло погода испортилась. Над горизонтом спустились облака, подул северный ветер, который час от часу становился все сильней и сильней. Повалил снег. К вечеру над полем разыгралась снежная вьюга, вихрь завывал за стенами домов и слепил все живое. Вдруг сразу стемнело. Домашние Калю наскоро загнали скотину и отправились ужинать. А чабан и его отец все стояли во дворе.

— Ты еще ждешь его? — сердито спросил старик. — Лучше погляди, на месте ли собаки, и пойдем ужинать.

Калю ничего не ответил. Он направился к овцам, но в двух шагах от загона кто-то сильно толкнул его в бедро. Он резко обернулся — перед ним стоял волк, расставив лапы на снегу. Мгновение человек и зверь молча глядели друг на друга. Они словно изучали и оценивали один другого. Волк казался усталым, бока его ввалились, из шерсти были выдраны целые клоки, а лапы до колен облеплены заледеневшим снегом. Наконец чабан со злобой спросил:

— Ну, скажи теперь, где лучше, — здесь или в лесу?

Волк замигал, потоптался на месте и весело подскочил к нему. Это было привычное для него движение, которое означало, что он хочет есть.

— Ах, ты голоден! — злорадно засмеялся Калю, и в уме его вдруг блеснула недобрая мысль. Подошедший отец наблюдал за ними.

— Зверь голоден, дай ему поесть, — сказал он. — Пусть знает, что только здесь он будет сыт.

— Нет, я думаю сделать по-другому, — сердито ответил чабан, — привяжу его, — и пусть потерпит до утра, чтобы запомнил, что тот, кто скитается по лесу, спит голодным.

— Твое дело! — промолвил отец и пошел к дому.

Калю схватил волка за ошейник и повел его. Зверь уперся было, но грозный окрик заставил его влезть в конуру. Калю оглядел цепь. На крайнем кольце болталась веревка; она показалась ему ненадежной. Он принес кусок толстого каната и привязал им волка.

— Лежи и голодай, чтобы ума у тебя прибавилось!

Но волк не лег. Сначала он стоял, раскорячившись, посреди конуры, потом вышел из нее и натянул цепь. Калю еще поругал его и ушел домой. Ветер дул ему в лицо, распахивал длинную абу[2], засыпал глаза снежными иглами.

Буря свирепствовала всю ночь. Сквозь сон люди слышали, как завывает она в широкой трубе, свистит в окна и стучится в деревянную дверь. Собаки не спали — холод не давал им покоя — всю ночь они с лаем бегали по двору.

До полуночи Калю выходил на двор два раза: волк по-прежнему стоял, раскорячившись, в конуре. Он смотрел оттуда как-то виновато и в то же время подозрительно. Чабан нарочно не обращал на него внимания.

Очевидно, полночь давно прошла, когда Калю вздрогнул во сне и открыл глаза. Несколько мгновений он не мог прийти в себя, не соображая — во сне или наяву он что-то слышал: казалось ему, что долетел до него звон бубенцов, словно стадо всполошилось, как случалось летом в поле по ночам. Проснулись и старики. Снаружи тревожно лаяли собаки.

— Калю, встань, посмотри, что там такое — собаки залаяли.

— Лают, потому что им холодно. — Ответил Калю, но встал, оделся и вышел.

Собаки, завидев его, залаяли еще сильнее. Каракачан носился по двору, как бешеный.

Чабан приблизился к волчьей конуре — внутри никого не было. Он стал на колени и вытащил цепь. На конце ее болтался разорванный канат. Вероятно, частым дерганием, а может быть, и лапой, волк ослабил узел и сбежал. Калю огляделся по сторонам: его наметанный взгляд заметил нечто странное. Ему показалось, что овцы стоят посреди загона, а не под навесом. Он поглядел через прутья — действительно, они стояли на открытом месте.

Чабан побежал туда, подгоняемый недобрым предчувствием. В то время, когда он отворял занесенные снегом ворота, что-то черное сильно ударило его по ногам, чуть не повалив, и исчезло в темноте. А в загоне он увидел страшную картину: на земле лежало больше двадцати овец — растерзанных, с перегрызенным горлом.

С этой ночи волк исчез. Прошла зима, наступила новая весна; только молва о нем не угасала, а напротив, разрасталась с каждым днем. Люди рассказывали, что по лесу бродит страшный волк с железным ошейником, коварный и неуловимый, он перехитрял и людей, и собак, нападал на стада посреди бела дня и похищал любое приглянувшееся ему животное. Если собаки вступали в борьбу с ним, их ожидала верная смерть. Так однажды ночью погиб и бесстрашный Каракачан. А чабан Калю проклинал тот день, в который он решился ввести волка в свое стадо.