Зашёл как-то Митя на перемене в кабинет биологии к Антону Семёновичу – а тот странным делом занят. Сидит на полу, на большом бумажном листе, как улитка на капусте. В руке – кисточка с краской. Каляки рисует – чёрные, здоровенные. Непонятно!
Митя прямо спросил: Антон Семёнович, вы чего это?
А тот:
– И вовсе не краской а тушью. И совсем не рисую, а в каллиграфии упражняюсь. Большое искусство, к твоему сведению. И не каляки, а иероглифы. Тут, между прочим, стихотворение. Только японское, называется – «хайку». Вот послушай:
«Старый пруд.
Прыгнула в воду лягушка.
Всплеск в тишине».
Митя сказал:
– Хорошее стихотворение. Только не стихотворение. В стихах рифма бывает. Там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит: пойдёт налево – песнь заводит, направо – сказку говорит.
Антон Семёнович головой покачал:
– Не рифма главное, а впечатление. Сказать многое в короткой строке.
«Бабочкой никогда
Он уж не станет…
Напрасно дрожит
Червяк на осеннем ветру».
Вроде правда, нет рифмы, а только жаль червячка сделалось. Хотя он, возможно, вредитель. Капусту портил.
– Грустно, правда? Видишь, как передано настроение? А ещё время года желательно упомянуть:
«Важно ступает
Цапля по свежему жниву.
Осень в деревне».
Митя сказал:
– Вылитая завстоловой. Но наши стихи всё-таки лучше, которые с рифмой. Только их писать трудно, не то что японские. С японскими кто хочешь справится:
«В зале через «козла»
Скачет физрук одинокий:
Лето пришло».
Как, нормально?
Антон Семёнович сказал, что нормально. По всем японским поэтическим правилам. И что он это иероглифами запишет. Потом в рамку вставит и физруку непременно подарит, к окончанию учебного года.
Митя пообещал:
– Я ещё сочиню!
И книжку взял у Антона Семёновича, почитать, – со стихами поэта Басё. Весь вечер читал. А с утра начал японскими стихотворениями говорить. Прямо в постели:
– Откуда вдруг такая лень?
Едва меня сегодня добудились…
Шумит весенний дождь.
Потом за завтраком:
– Аромат пшённой каши
Мне ноздри щекочет.
Где ж масло?
Потом в школе, на рисовании, вместо вазы с цветами иероглиф в альбоме изобразил. И Женьке Петрову сказал:
– Художник ты так себе,
но этот твой вьюнок —
он, право, как живой!
Чуть по шее от лучшего друга не получил. Пришлось сборник показывать, поэта Басё. Это ведь он написал про вьюнок, хотя – вот ведь что удивительно – с Петровым вообще незнаком.
На большой перемене, в обед, все минтай отварной с рисом ели. Один Митя сказал:
– Как сладки
Рыба фугу и суши
Майской порой.
И палочки для еды из карандашей себе сделал, как у японцев. Половину минтая на стол уронил с непривычки.
После обеда было литературное чтение. На дом стихи задавали учить. Наталья Сергеевна Митю вызвала:
– Расскажи нам, Печёнкин, стихотворение Пушкина «Зимний вечер».
Вышел Митя, откашлялся, стал рассказывать. Только из него вместо «Буря мглою небо кроет…» хайку какое-то выпрыгнуло:
– Скрыла небес синеву
Снежная буря.
Холодно!
Попробовал снова:
– Воет, как загнанный зверь,
Плачет ребёнком
Снежный буран.
Наталья Сергеевна выслушала и говорит:
– Тот, кто не выучил Пушкина,
Может садиться.
Двойку получит.
Тоже поэта Басё читала, наверное.
Митя ей:
– Рад перестать:
Не могу.
В голове одни хайку!
Тут Наталья Сергеевна обеспокоилась:
– Перенапрягся Печёнкин
К концу учебного года.
Здоров ли?
– Тьфу, – говорит, – заразное что-то. Раз начнёшь, потом не остановишься. Так сама скоро иероглифами в дневниках писать буду. Надо это дело скорей прекращать! Лечить тебя, Митя, придётся – от японской поэзии. Методом вытеснения.
Посадили Митю за учительский стол и читали ему весь урок стихи Пушкина – классом, по очереди. А когда в хрестоматии Пушкин кончился, то инструкцию к огнетушителю. И знаете – помогло. Отпустило.
Заодно теперь Митя лучше всех в школе знает, как огнетушителем пользоваться. И в случае пожара не подведёт.
«Выдернув смело чеку,
Вверх отведи рукоятку.
Сопло направь на огонь!»
