Я оставляю Таннера на Пенелопу и еду к Онор: бабушка то и дело теряет сознание. По пути заскакиваю за продуктовой корзиной, а затем пересаживаюсь с электрички на такси.

Стоит показаться родному дому Онор, а машине — припарковаться у обочины, как в памяти всплывает целая вереница воспоминаний.

Летние ночевки, игры во дворе с соседской ребятней.

Дома мне вечно не сиделось, зато сюда тянуло магнитом. И неудивительно, что с годами ничего не изменилось.

Онор вырастила бабушка, однако в выпускной год у старушки обнаружили аутоиммунное заболевание, повлекшее за собой целый ворох других диагнозов и недугов. С тех самых пор Онор за ней ухаживает.

Я шагаю по потрескавшейся бетонной дорожке, нажимаю на кнопку звонка и вспоминаю, как в детстве мы трезвонили в эту самую дверь и убегали, жутко зля бабулю за сорванный просмотр телепередач.

Дверь распахивается. Первым делом в глаза бросаются темные круги на изможденном лице подруги. Волосы наспех стянуты в небрежный хвост, из одежды — лишь шорты да майка.

— Привет, — произношу я, проскальзывая за москитную сетку.

— Зря ты тратила время на гостинцы, — бормочет она, покосившись на корзинку.

— Ничего не зря. Мне жаль, — отзываюсь я, опуская ношу на пол и заключая подругу в объятия.

Та отвечает, однако без былой крепости: видимо, уже порядком устала тискаться с каждым, кто заходит попрощаться с бабушкой.

Я бы на ее месте точно одурела.

— Спит, — произносит Онор. — Посидим на веранде?

— Давай, — киваю я, подхватывая корзинку.

— Сделать по сэндвичу?

— Не суетись, у меня все с собой, — я достаю из сумочки бумажный пакет.

Плечи подруги безвольно опускаются, и она пронзает меня долгим взглядом.

Сердце вновь болезненно сжимается от привычного чувства вины за редкие встречи в последние годы. Да, мы обменивались сообщениями и изредка созванивались, но порой между разговорами пролетали целые месяцы. Онор безвылазно сидела здесь, пока я моталась по свету.

Мы идем по дому — с выпускного класса мало что поменялось. Да, появились новые диван и кресло, но на стенах красуются все те же обои и деревянные панели.

У спальни бабушки Онор замирает. Старушка действительно спит. Сидящая рядом сиделка отрывает взгляд от книги и приветливо улыбается.

— Мы посидим... — шепотом тянет Онор, указывая пальцем в сторону веранды.

Сиделка кивает, в ответ я одариваю ее улыбкой.

Иду следом за подругой на самую любимую крытую веранду. Я обожала посиделки в этом убежище от назойливых мошек, когда в Чикаго приходило весеннее тепло.

Щелчок стеклянной двери отрезает нас от остального мира, а я тем временем выкладываю пакет с бейглами на столик между креслами.

— Ты как? — я мягко касаюсь ее колена.

Онор кивает, забираясь в пакет.

— Как ни странно, в порядке. То есть... выбора особо нет, но... — она бросает взгляд на выходящее на задний двор окно бабушкиной спальни. — Думаю, она просто устала, да и я тоже. Как бы паршиво ни звучало.

— Вовсе не паршиво. Позади тяжелый путь.

Подруга протягивает мне привычный сэндвич и достает свой.

— Погоди, принесу воды, — она подходит к маленькому холодильнику в углу веранды и возвращается с двумя бутылками. — В последнее время я часто тут сижу. Очень умиротворенно.

— Я могу хоть чем-то помочь?

Онор качает головой.

— Веришь или нет, но справляться стало даже чуточку проще. Остается только ждать. Бабушка почти все время спит.

Она говорит об этом совершенно обыденно, и, хотя отчетливо видна физическая изможденность, кажется, подруга и впрямь неплохо держится.

— Хорошо, когда приходит сиделка. Дел сразу убавляется, но тогда меня начинает грызть совесть. Каждый день — сплошные эмоциональные качели. Зато бабушке, кажется, больше не больно и не страшно, и это уже огромное облегчение. Еще в больнице она сказала, что хватит, ее время пришло. И пришлось смириться.

Так и не распечатав сэндвич, я оставляю его лежать на коленях и поджимаю под себя ногу.

— Помнишь, как она сидела, курила и наблюдала за нами на качелях?

— А потом ты возвращалась домой пропахшая табаком, и мама звонила моей бабушке с воплями, что та гробит твои легкие.

Я закатываю глаза: типичная мама.

— Думаю, она просто бесилась, что здесь мне было куда веселее.

Подруга издает печальный смешок.

— Это да, тебя вечно тянуло к нам. А вот мне так и не довелось толком погостить в вашем особняке или полюбоваться плавающим Уитом.

— Во-первых, никакой это не особняк, а во-вторых, ты сохла по Уиту до какого-то неприличия.

— Да по нему все сохли! — Онор театрально прикладывает руку к груди. — Когда он женился на Брии, по городу был слышен хруст разбитых девичьих сердец.

Я качаю головой.

— Сейчас он самый обычный мужик средних лет.

— Ну, я бы и от такого не отказалась. Здесь одиноко, Хед, — она снова косится на бабушкино окно.

— Давай это исправим. В «Кольтс» холостяков — чуть ли не вся команда.

— Эм... вообще-то не вся. За одного из них ты вышла замуж. Кстати об этом: можно я хоть немного поживу твоей жизнью?

О стольком хочется рассказать, ведь, возможно, именно она помогла бы распутать клубок мыслей в голове. Но я не собиралась заявляться и перетягивать одеяло на себя.

— Да там и рассказывать-то особо нечего.

Подруга наклоняет голову.

— Да брось. Выкладывай, пока я буду уплетать принесенный тобой божественный сэндвич.

Я сстраиваюсь в кресле по-турецки и делаю глоток воды.

— Честно, я даже не знаю, что рассказать.

— Дай-ка подумать. Например, о фотографиях с матча, где он с тебя глаз не сводит. Или о снимке после аварии, где стоит рядом у скорой. Поговаривают, Истон чуть под машину не бросился, пытаясь к тебе прорваться.

Я удивленно откидываюсь на спинку кресла.

— Серьезно? С ума сойти. Я велела вообще не приезжать.

В меня летит кусок помидора.

Я успеваю увернуться.

— Эй!

— Он тебя любит... это же на каждой фотографии написано. О, а еще в сеть слили кадр, где вы с Таннером в парке, и Истон на тебя смотрит. Не на ребенка, заметь, а на тебя, держащую на руках его малыша.

Пока Онор как ни в чем не бывало продолжает жевать сэндвич, я чувствую, как щеки начинают краснеть.

— Господи, ты что, следишь за нами? — со смехом выдаю я.

Онор прищуривается.

— Делать-то особо больше нечего. К тому же тут скорее подойдет «охренеть можно, моя лучшая подруга замужем за игроком "Кольтс" и растит его ребенка».

В такой формулировке звучит и впрямь безумно. Понятное дело, я в курсе, что Истон играет за «Кольтс», и очевидно, что работаю у него няней, но узнай об этом шестнадцатилетняя я — визжала бы от восторга. Только вот для меня он просто Истон. Никакой не Истон Бейли, шорт-стоп «Чикаго Кольтс».

— Ты уже призналась в любви? — она тычет в меня пальцем.

Я вообще никому не говорила. Хоть и обожаю девчонок из истоновской компании, душу перед ними так и не излила: страшно, что все пойдет не по плану и я выставлю себя полной дурой. А вот Онор обязательно утешила бы меня в случае провала.

— Нет, — я прячу лицо в ладонях. — Какая же я идиотка, а? Сама понимаешь... сначала мы просто спали по дружбе, а теперь я по уши втрескалась. Причем ни у кого из нас сроду не было серьезных отношений. А вчера Таннер еще и назвал меня мамой, — из груди вырывается обреченный стон.

Я подглядываю сквозь пальцы: брови подруги взлетели вверх, но на губах играет улыбка, так что я опускаю руки.

— А что с поисками матери? — интересуется она.

— Истон все отменил. Решил, раз она не желает быть найденной, то и пытаться незачем. Но что, если... если она однажды объявится и потребует опеку? В смысле... разве он может быть одновременно и моим, и ее?

Онор тянется ободряюще коснуться моего бедра, но случайно опрокидывает бутылку с водой.

— Ой, блин, секунду... запомни, на чем остановилась.

Она бросается в дом, а я замечаю, как в дверях ее перехватывает сиделка.

Я лихорадочно роюсь в пакете в поисках салфеток, чтобы вытереть лужу, но под рукой пусто.

Плечи Онор поникают, сиделка трогает ее за руку, продолжая что-то говорить.

Вода, бейгл, незаконченный разговор — все разом вылетает из головы. Я проскальзываю через стеклянную дверь и обнимаю подругу со спины.

Она разворачивается в моих объятиях.

— Сказала, это скоро случится, — Онор отстраняется. — Надо обзвонить бабушкиных подруг. Они договорились собраться, когда придет время.

— Я останусь, — не уверена, сможет ли Пенелопа просидеть с Таннером еще хоть немного, но обязательно что-нибудь придумаю.

— Нет, — качает головой Онор. — Тебя дома ждет малыш.

— Онор, я хочу побыть с тобой.

Но она лишь снова мотает головой, доставая телефон. Большие пальцы быстро бегают по экрану, а затем она показывает результат.

— С ума сойти, скажи? Все ее подружки в одном групповом чате. Порой там творится полная дичь, учитывая натянутые отношения с технологиями, но скоро все подтянутся, — она возвращается на веранду. — Я справлюсь. Честно, Хедли, я наберу, когда все закончится.

Подруга сгребает со стола мусор, прихватив даже мой наполовину размокший бейгл, и шагает обратно на кухню.

— Уж поверь, тебе совершенно незачем здесь торчать, когда нагрянет гвардия.

Онор направляется к входной двери и распахивает ее передо мной.

— Ну ладно... — я крепко обнимаю ее, и подруга вцепляется в ответ; плечи содрогаются от беззвучного плача. — Мне жаль, Онор. Звони, если хоть что-то понадобится.

Выпрямившись, подруга утирает слезы.

— Спасибо, что приехала. Я позвоню.

Уходить совершенно не хочется, но она толкает москитную сетку и ждет, пока я спущусь по ступенькам.

— Пока, Хедли. Люблю тебя, — и дверь захлопывается.

Так, и что это, черт возьми, было?