Клянусь, все самое хорошее вечно случается именно тогда, когда мне нужно уезжать на выездную серию. Слава богу, в этот раз всего на три дня, но, стоя в комнате, которая по идее должна быть спальней Хедли, я едва могу сдержать эмоции после услышанного.

— Мама.

Он назвал ее мамой. Не следовало подглядывать через монитор видеоняни, как высокотехнологичному извращенцу, но он все еще работал, когда я вышел из душа после лучшего минета в жизни.

Я думал, это будет просто один из тех моментов, когда смогу посмотреть на них вдвоем и лишний раз улыбнуться. Но потом Таннер сказал: «Мама», и я замер, переживая, как отреагирует Хедли.

Я вижу, как она на секунду замирает, а он повторяет это снова, протягивая к ней ручки.

Я не должен был этого видеть. Это должно было остаться только между ними, и я понимаю, что веду себя сейчас как редкостный эгоист, но я просто не могу оторвать взгляд.

Она берет его на руки, крепко прижимает к себе и целует в щеку.

Это определенно хороший знак.

Малыш кладет ладошки ей на щеки и смотрит во все глаза, повторяя это слово, словно проверяя, правильно ли он его использует.

Понятия не имею, где он вообще его услышал — разве что он постоянно находится рядом с Эллис, Флорой и остальными детьми, у которых есть мамы и которые их так называют. Или, может, дело в тех книжках про мам, которые ему постоянно читают Хедли и Феликс.

Как бы там ни было, Таннер сам назначил Хедли своей мамой. И хотя для меня это ощущается абсолютно правильным, я зациклился на том, как отреагирует она.

Она улыбается и накрывает его ладошку своей.

— Да, мама.

Воздух разом покидает мои легкие.

Охренеть, она правда только что подтвердила ему, что она его мама?

Я жду, что она сейчас зайдет и расскажет мне, чтобы мы могли разделить этот момент на двоих. Она обрадуется? Испугается? Выключив видеоняню, я одеваюсь в ожидании.

Но она так и не приходит.

Я слышу, как она хлопочет на кухне, сажает Таннера в стульчик и готовит ему перекус, параллельно обсуждая с ним, чем они займутся, пока папа в отъезде. Закончив сборы, я выхожу на кухню. Она бросает на меня взгляд, но ничего не говорит.

Внутри все сжимается от дурного предчувствия. Почему она мне не рассказывает? Это же такое событие, разве нет?

А потом до меня доходит обратная сторона медали: возможно, она просто не знает, как с этим быть.

— Проснулся? — я стараюсь, чтобы голос звучал ровно.

Она отрывается от нарезания банана.

— Ага, встал, пока ты был в душе.

— Мне пора, — я подхожу к ней; ее руки заняты, но она все равно обвивает ими мою шею. — Надеюсь, я не сотру все до мозолей к своему возвращению, глядя на ту фотку, которую ты сделала.

И я не шучу. Я буду дрочить на эту фотку каждую гребаную ночь, вспоминая, как она брала в рот, пока снова не окажусь дома.

— Тогда я буду разочарована, когда ты вернешься.

Я высовываю язык.

— У меня всегда есть это.

Она смеется.

— Но другую твою часть я предпочитаю гораздо больше.

Я целую ее — не слишком долго, не слишком сильно углубляя поцелуй, и она обнимает меня на прощание.

Вот она — самая худшая часть моей работы.

Подхожу к Таннеру и на прощание целую его, пока он пытается схватить меня за щеки. А потом шепчу ему на ушко:

— Хороший мальчик.

Клянусь, он лыбится в ответ так, словно все понял.

Я бросаю еще одно быстрое «пока», оттягивая момент ухода до последнего, но все же выхожу за дверь, чтобы встретиться внизу с Фостером и Деккером. Мы вместе выходим за ворота, чтобы отправиться на стадион, где нас заберет клубный автобус до аэропорта.

— Эй, парни...

Они оборачиваются, и мне до одури хочется спросить у них совета. Почему она мне не сказала? Но я одергиваю себя: нет, не буду накручивать и искать в этом скрытый смысл.

Когда я услышал это в первый раз, для меня это был шок. А для нее то, что Таннер выбрал именно ее, могло стать еще большим потрясением.

Может, она мне и не сказала, но она никуда не сбежала.

Я наберусь терпения и подожду пару дней, чтобы посмотреть, что будет.

Похоже, мой сын пошел в меня. Когда он находит ту единственную, которую хочет оставить себе, он делает все, чтобы она никуда не делась.