Уит хочет встретиться в «Шкатулке историй», чтобы обсудить дела. Он — исполнитель бабушкиного завещания, так что никто другой не сможет помочь войти в курс дел и принять бразды правления.

Стоит переступить порог маленького детского книжного, как меня окутывает тихое, умиротворяющее чувство ностальгии, словно от возвращения домой. И вот мне снова семь: я брожу между стеллажами, хватаю наугад книжки и зачитываюсь ими вместо того, чтобы помогать бабушке разбирать поступления или расставлять товар по полкам.

Сколько же историй я прожила, забыв обо всем на свете, под этой крышей?

Где-то между книжных рядов я впервые осознала: стоит открыть правильную книгу, и ты переносишься в другой мир, в чужую жизнь.

В углу все так же стоит огромное искусственное дерево — здесь бабушка устраивала совместные чтения каждую субботу и дважды в неделю по будням. На полу лежит коврик в разноцветный кружок для маленьких слушателей, хотя чаще дети набивались так, что яблоку негде было упасть, и сидели плечом к плечу. Они ловили каждое ее слово, слушая сказки об упрямом паровозике, решившем во что бы то ни стало одолеть крутую гору, о чудовище, которое боялось темноты, или о принцессе, наотрез отказавшейся дожидаться принца.

— Хедли, — окликает Вера, выходя из подсобки с охапкой книг в руках. — Поздравляю. Дошли слухи, что магазин переходит к тебе.

Я еще раз обвожу взглядом помещение, всем сердцем впитывая окружающее пространство и не веря, что все вокруг действительно принадлежит мне. Ну или почти.

— Ну, вообще-то, еще нет, — качаю я головой. Магазин перейдет в собственность только через год, да и то не уверена, что заслужила такой подарок.

— Ох, ну да, бабушка порой любила все усложнять и поступать по старинке, — со смешком произносит Вера, опуская стопку на стол и делая шаг навстречу с раскрытыми объятиями. — Но лавка обязательно будет твоей. Я ни капли в этом не сомневаюсь.

Я прижимаюсь к Вере — кажется, будто обнимая лучшую бабушкину подругу, касаюсь частички ее самой.

— Не следовало уезжать, — шепчу я, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

— Глупости, — отрезает Вера. — Она детям уши прожужжала, хвастаясь внучкой, колесящей по миру и проживающей миллионы удивительных историй, — она отстраняется, обхватывает меня за плечи и заглядывает в глаза. — А ну-ка вытри слезы. Бабушка бы не на шутку рассердилась, застань тебя в таком унынии. Она прожила прекрасную, счастливую жизнь и без конца это повторяла, — с этими словами она напоследок еще раз крепко сжимает меня в объятиях и отступает, словно пытаясь избавить от гнетущего чувства вины.

Подхватив стопку книг, Вера направляется к витрине и принимается за оформление выставки. Я порываюсь помочь, но вовремя останавливаюсь: буду только путаться под ногами. Мне еще столькому предстоит научиться, прежде чем смогу полноценно взять дела в свои руки.

— Совсем ничего не изменилось. Вера... — тихо произношу я, понимая, сколько лет она преданно провела в этих стенах. Она ведь любит магазин ничуть не меньше моего.

Видимо, она улавливает в моем тоне невысказанный вопрос, потому что поднимает взгляд, но тут же решительно качает головой.

— Даже не думай. Я слишком стара. Этому месту необходим глоток свежего воздуха, молодая кровь.

Чувство вины болезненно скапливается в груди.

— Вы уверены? — спрашиваю я.

— Абсолютно, — отзывается она. — Но помни: я всегда к твоим услугам, — Вера возвращается к раскладке книг, а я не свожу с нее глаз, надеясь хоть чему-то научиться.

— Спасибо.

— Не за что, дорогая.

Заметив меня сквозь стекло витрины, Уит машет рукой и толкает входную дверь. Через плечо перекинута сумка-мессенджер, а сам он при полном параде — кажется, в гардеробе брата висят исключительно деловые костюмы. Впрочем, явился он не с пустыми руками: держит три стаканчика кофе и шуршащий пакет с бейглами из кофейни.

— Надо же, явился спаситель! — я тут же выхватываю у него из рук бумажный пакет.

— Решил, что день нужно начать на приятной ноте, — улыбается брат, расставляя стаканчики на прилавке рядом со старинным кассовым аппаратом, который служит чистой воды украшением. — Вера, как поживаете?

Они обмениваются загадочным взглядом, суть которого от меня ускользает, — из тех безмолвных диалогов, что никогда не сулят ничего хорошего.

— Ну, Пит утром наконец-то пописал, так что новости хорошие.

— Ой, Пит! Как он себя чувствует? — тут же подхватываю я.

Уит за спиной Веры едва заметно качает головой.

— Замечательно! — расплывается в улыбке Вера.

Уита передергивает.

— Скрипит еще, а ведь двадцать один годок стукнул, — Вера с улыбкой заходит за прилавок и делает какую-то пометку на клочке бумаги.

— Ого, неужели рекорд?

— Давай за дело, Хедли, мне еще на работу бежать, — торопит Уит, направляясь к коридору.

— Да куда там, тридцать восемь. Но думаю, Пит этот рекорд побьет, — отзывается Вера, не поднимая глаз.

Уит снова качает головой и обращается к ней:

— Вера, если понадобимся, мы в кабинете, — он достает один из стаканчиков и ставит перед ней. — Со сливками, без сахара. И... — брат вытягивает из пакета бейгл, — классический, с творожным сыром и шрирачей.

— Цены тебе нет! Хедли, тебе несказанно повезло с братом, золото, а не человек. У Брии хватило ума вовремя прибрать тебя к рукам, — Вера без лишних слов разворачивает бумагу и с аппетитом откусывает огромный кусок бейгла.

Я улыбаюсь и подхватываю сумку, сгорая от нетерпения наконец прояснить будущее. Забрав стаканчики кофе и пакет с выпечкой, я направляюсь в бабушкин кабинет в глубине магазина.

Стоит скрыться в коридоре, как я понижаю голос.

— Пит до сих пор жив?

Уит со вздохом кивает.

— И его имя едва ли украсит Книгу рекордов Гиннесса в категории кошачьих долгожителей. Бедняга ослеп на один глаз, в прошлом году умудрился забраться на пожарную лестницу и лишился лапы, а теперь у него еще и с почками беда. Отсюда и восторги по поводу туалета. Честно говоря, я думал, бабушка его переживет.

Я болезненно морщусь, понимая: когда Пита не станет, Вера не переживет этой потери.

Стоит открыть дверь, украшенную крупной надписью «Кабинет» и забавной наклейкой «Если не читаешь книги, нам не по пути», как я замираю на пороге, оглядывая ее личное пространство. Острая тоска тисками сдавливает грудь, а на плечи наваливается свинцовая тяжесть.

Я подсознательно жду, что увижу ее на привычном месте: бабушка будет сидеть, спустив очки на кончик носа, и увлеченно изучать первую страницу очередной книжной новинки, поступившей в магазин.

Любимые бабушкины книги сиротливо громоздятся на стеллаже. Полки уставлены разнообразным реквизитом для чтений: и корона принцессы, и усыпанная блестками волшебная палочка, и маска дракона, и широкополая, лихо заломленная шляпа чародея.

— Проходи уже, Хедли, я умираю с голоду, — раздается из-за спины голос Уита, бесцеремонно вырывая меня из воспоминаний, в которые отчаянно жажду унестись.

Я рассеянно опускаю стаканчики с кофе и пакет на стол, задерживая взгляд на стене, оклеенной моими открытками. Я провожу ладонью по глянцевым карточкам — карте моих странствий с тех самых пор, как окончила колледж и стала главной белой вороной в семье Харгроув.

— Она обожала их получать. Постоянно рассказывала, куда тебя занесло на этот раз, будто я и сам не в курсе, — бабушкино кресло натужно скрипит, когда Уит опускается в него, снимает пластиковую крышку со стаканчика и дует на горячий напиток. Бросив крышку на стол, он принимается разворачивать бейгл.

— Надо было приехать еще в прошлом месяце. Если бы только я...

— Никто не мог такого предвидеть, — произносит Уит и протягивает выпечку. Пока я устраиваюсь в мягком кресле прямо поверх альбома с образцами мебельной ткани и разворачиваю шуршащий пергамент, он добавляет:

— Она тобой гордилась.

— Настолько гордилась, что включила в завещание обязательное условие: чтобы получить книжный, я должна выйти замуж и осесть в Чикаго? — скептически изгибаю я бровь.

— Дело скорее в самом магазине, а не в тебе, — тяжело вздыхает брат. — Она до смерти боялась, что магазин поглотит крупная сеть или что его попросту забросят. Врать не стану, Хедли: я знаю, как сильно ты привязана к этому месту, но стоит взглянуть на финансовые отчеты, и весь энтузиазм улетучится.

— Да ведь во всем городе нет места волшебнее! — от возмущения я едва не роняю завтрак.

Откинувшись на спинку кресла, брат со вздохом отпивает кофе. Уит, конечно, любит меня и готов мириться с причудами, но никогда не разделить одних мечтаний. Он ценит стабильность и привычный уклад жизни.

— В этом маленьком детском книжном цены вдвое выше, чем в сетевых супермаркетах. Я советовал бабушке продать его еще пять лет назад.

— Уит! — от потрясения у меня отвисает челюсть.

И когда только Уит успел превратиться в типичного взрослого? Волосы на макушке заметно поредели, наметился небольшой животик. Выглядит в точности как отец перед своим уходом — по крайней мере, каким я его запомнила. Если подумать, Уит как раз в том же возрасте.

Брат ставит стаканчик на стол, извлекает из сумки распечатку и протягивает мне со словами:

— Последние два года магазин работал в убыток. Лавка держалась на плаву исключительно за счет бабушкиных сбережений.

Внутри все сжимается, пока я в ужасе рассматриваю пестрящую красными цифрами таблицу.

Поймав мой взгляд, Уит понимающе кивает и откусывает кусок бейгла. Тщательно прожевав, он произносит:

— Прости. Понимаю, тебе магазин дорог как память, но прибыли он не принесет никогда, Хед. Может, стоит просто отступить?

Брат продолжает невозмутимо завтракать, а я все глубже зарываюсь в цифры. Чем дольше вчитываюсь в финансовые сводки, тем сильнее меня охватывает леденящий ужас. Как человек вроде меня — ни дня не управлявший собственным делом — сможет вытащить магазин из долговой ямы?

Я жаждала получить его вовсе не ради обогащения, но у меня нет лишних средств, чтобы содержать магазин на одной лишь голой любви.

Бедняга Пит с лекарствами от почек напрямую зависит от того, смогу ли я платить Вере зарплату. Да и работает она не одна.

Неужели Уит прав?

У меня ведь даже на горизонте нет ни одного подходящего кандидата в мужья. Разве что дать объявление в газету, пообещав потенциальному жениху... что? Убыточный книжный магазин в совместное владение?

И все же...

— Но, Уит, это же наше, семейное.

— И оно умирает. Ты вполне можешь продать магазин. Здание-то в бабушкиной собственности, так что...

— Но наверху живет Вера. Выходит, мы и ее вышвырнем на улицу?

— Никто не говорит, что будет легко, но нельзя же бесконечно вбухивать деньги в то, что, по сути, стало просто дорогой игрушкой. Да, в завещании оговорены условия, и бабушка отложила некую сумму на поддержание магазина, но деньги скоро закончатся, и тогда...

— Погоди, но ведь Эдмунд уверял: если я откажусь, он найдет надежного покупателя? Именно на сам бизнес.

Брат скептически изгибает бровь.

— Мы оба прекрасно понимаем: бумаги, конечно, обяжут нового владельца сохранить профиль магазина на энный срок, вот только невозможно заставить покупателя тянуть убыточное дело.

— Но...

— Я понимаю желание бабушки сохранить лавку, но... — он качает головой. — Этот корабль идет ко дну.

Я отчаянно мотаю головой еще до того, как он договаривает фразу.

— Я не могу, Уит. Не могу так с ней поступить, — откинувшись в кресле и закинув ногу на ногу, я бросаю распечатку на стеллаж. Взгляд невольно цепляется за томик «Таинственного сада» Фрэнсис Ходжсон Бернетт — кажется, бабушка оставила его специально для меня.

— В таком случае придется подыскать мужа, — отрезает Уит. — И желательно с очень тугим кошельком, — скомкав пергаментную обертку, он броском отправляет бумажный шарик в мусорную корзину.

Кресло вновь натужно скрипит: брат поднимается и забирает кофе.

— Хорошо все обдумай, Хедли. Знаю, как тебе дорого это место, но осесть в Чикаго... ты правда этого хочешь? Ты ведь никогда не отличалась... — он осекается и качает головой.

Совсем не удивительно, что теперь Уит во мне сомневается. Остальные родственники наверняка уже убедили его выйти из фан-клуба Хедли, ведь родной Чикаго всегда был для меня лишь проходным двором. Я не дала брату ни единого повода поверить, что справлюсь. Что пущу здесь корни.

Честно говоря, я и сама в себя не особенно верю.

— Ладно, пора бежать на работу, но ты не руби сплеча. Подумай. В завещании нет жестких ограничений по срокам...

— За исключением того, что год пойдет только со дня свадьбы.

Этим пикантным нюансом просветил меня Эдмунд Миллс, попросив задержаться на минутку, пока остальная родня покидала кабинет. А значит, процесс растянется куда дольше, чем на год, ведь какой вменяемый мужчина потащит меня под венец, толком не узнав?

Уже в дверях брат оборачивается.

— К сожалению, так и есть. Думаю, таким образом бабушка просто пыталась привязать тебя к месту, — его взгляд на мгновение замирает на стене за моей спиной — той самой, с открытками, — а затем снова возвращается ко мне. — Есть только один разумный выход, Хед. И не смей винить себя за то, что выберешь лучший вариант.

Шагнув в коридор, он вздрагивает от неожиданности.

— Ой... привет, Онор.

— Уит, — тянет она, плавно протискиваясь в кабинет.

— Как хорошо, что ты пришла. Вправь ей мозги, — бросает Уит и, махнув рукой на прощание, удаляется.

Онор провожает его долгим взглядом и картинно обмахивается ладонью.

— Все, пришло время признания. У меня слабость к мужчинам с животиком.

— Боже, какая гадость. Терпеть не могу, когда ты пускаешь слюни на моего брата.

Онор занимает только что освободившееся кресло Уита и закидывает ногу на ногу.

— Сохнуть по старшему брату лучшей подруги — это, знаешь ли, святая обязанность.

Я закатываю глаза. В школьные годы она вечно рвалась на его соревнования по плаванию и прочие мероприятия.

— В любом случае, вижу, сейчас не лучший момент заявлять, что с флакончиком средства от облысения Уит ни капельки бы не изменился, — она меняет позу и оглядывает меня с ног до головы. — Как держишься?

Со вздохом я тоже закидываю ногу на ногу, отламываю половину бейгла и протягиваю Онор.

— Уит хочет, чтобы я отказалась от книжного. Уверен, что магазин разорен и мне стоит отступить.

Ее улыбка меркнет, и Онор откладывает выпечку на стол.

— А сама-то ты чего хочешь?

— Хочу оставить магазин.

— А значит, придется срочно искать мужа?

Я киваю.

— Вполне выполнимая миссия. Любой парень за счастье сочтет повести тебя под венец.

Я невесело смеюсь.

— Ага, может, просто завалиться в клуб «Сапфир» с табличкой на шее «Возьми меня в жены»?

— Ну, если начистоту, писать надо: «Возьми меня в жены, и мы переспим». Так гораздо заманчивее. Сразу видна выгода.

Я откусываю кусочек бейгла — единственного светлого пятна в нынешней жизни.

— Уит твердит, что лавка убыточна, и, похоже, совершенно не верит, что я смогу вытащить ее из кризиса.

— Я обожаю твоего брата, но давай начистоту: в Уите нет ни капли огонька.

— Огонька?

— Ну знаешь, страсти, первобытного задора. Он похож на парня, который заводится от заполнения налоговых деклараций.

— Онор, спешу напомнить: герой твоих детских грез вообще-то не бухгалтер.

Она беспечно пожимает плечами.

— Вынеси за скобки Уита с таблицами и цифрами. Чего хочет сама Хедли?

Я продолжаю жевать, а подруга уплетает вторую половину выпечки, постанывая от удовольствия и причитая, как же ей не хватает бейглов с тех пор, как застряла в пригороде.

— Думаю, я все-таки хочу забрать магазин, — я нащупываю в сумке бабушкино письмо. — Она оставила послание, но я так и не нашла в себе сил его прочесть. Возможно, ответ кроется именно там.

Онор окидывает конверт долгим взглядом и тепло улыбается:

— Вот и ответ, — поднявшись на ноги, она добавляет: — Пойду поздороваюсь с Верой. Если понадоблюсь — я в зале, — похлопав меня по колену, подруга направляется к выходу.

Дверь закрывается, и я отодвигаю остатки завтрака, вытаскивая бабушкино письмо из сумки.

Я и так слишком долго откладывала этот момент, ненавидя мысль о том, что прочту ее самые последние слова.

Подцепив пальцем запечатанный клапан, я делаю глубокий вдох — готовая наконец узнать, почему женщина, на которую равнялась всю свою жизнь, решила привязать меня к Чикаго, независимо от того, готова я к этому или нет.