После фестиваля фудтраков мы все на такси возвращаемся в квартиру. Завтра у нас дневная игра, но мне безумно нравится, что мои родители здесь. К тому же они так увлечены Таннером, что мы с Хедли можем уделить время друзьям.

Мы поднимаемся по лестнице, и как только заходим в квартиру, у меня в голове взвивается огромный красный флаг: Хедли направляется в гостевую комнату, чтобы оставить вещи.

— Хед, — я киваю в сторону спальни.

Она поднимает руки, поймав вопросительные взгляды родителей.

— Вы же знаете, я держу большую часть вещей в гостевой спальне, потому что у Истона слишком много шмоток. Мне там просто нет места.

Мама хмурится и смотрит на меня.

— Истон, имей совесть.

Отец бросает на меня взгляд и тут же отворачивается. Уверен, он знает — ну, или хотя бы догадывается, — что все не так, как кажется. Рано или поздно выведет меня на чистую воду.

— Все нормально, — Хедли заходит в спальню.

— Вам бы подыскать жилье попросторнее, все-таки Таннер появился, — замечает мама.

— Да, безусловно, — я ни за что не съеду из квартиры. Когда Хедли уйдет, нужно, чтобы Таннер рос в окружении моих друзей. — Присмотришь за Таннером минутку?

Я захожу вслед за Хедли в спальню и медленно закрываю дверь.

Она мечется по ту сторону кровати. Увидев меня, останавливается.

— И что будем делать?

Я сажусь на край кровати и хлопаю по матрасу рядом.

— Дом, милый дом.

Ей явно не до шуток.

— Все мои вещи там. Они не могут этого не заметить. Твои родители не идиоты, — она садится рядом. — И я чувствую себя отвратительно из-за вранья. Может, просто расскажем правду?

— Нет, — качаю я головой.

— Уверена, они будут хранить наш секрет.

— Тогда я окажусь безответственным придурком, ввязавшимся в фиктивный брак. Лучше не знать. К тому же, ты им нравишься.

— А когда узнают, что все это было фальшью, перестану нравиться, — она жестом указывает на нас двоих.

Я же могу думать лишь о том, что в поцелуе не было ни капли фальши.

— Уж поверь, все шишки полетят в меня, — я откидываюсь на спину: жара и все то дерьмо, что сегодня съел, окончательно меня добили.

Хедли ложится рядом.

— Придется спать в одной постели.

Я поворачиваюсь.

— Мы уже делали это раньше.

— Но не в одежде.

— Хед, меня долго уговаривать не придется. Я могу спать и голышом.

— Истон, — произносит она с явным раздражением, — давай серьезнее.

В дверь стучат, и Хедли пулей слетает с кровати.

— Мы не подростки в детской спальне. Мы женаты, помнишь? — негромко говорю я и усмехаюсь. — Входите!

Отец просовывает голову в комнату.

— Мама хочет перенести кроватку Таннера к нам в комнату.

— Что? — я вскакиваю.

— В этом нет необходимости, — в голосе Хедли сквозит паника, словно Таннер жизненно необходим, чтобы мы не переспали. А ведь она права: возможно, сын — единственная страховка на эту ночь.

— Она настаивает, что вам нужно выспаться, да и сама хочет побыть с малышом подольше. Так что почему бы и нет? — отец заходит в комнату. — Где инструменты?

— Да это же столько мороки, — Хедли предпринимает еще одну попытку, но все тщетно.

Какие бы отговорки мы ни придумывали, этого не избежать. Я знаю своих родителей.

В спальне появляется мама.

— Вы выглядите уставшими. Хедли, не покажешь, где бутылочки и все остальное? Он просыпается ночью? Что любит?

Хедли бросает на меня взгляд из серии «сделай что-нибудь», натягивает улыбку и идет на кухню.

Я не меньше ее хочу, чтобы Таннер остался.

— Я не знаю, где инструменты, — пожимаю я плечами.

— Ист, я подарил набор, когда ты переезжал в Чикаго, забыл?

— Наверное, потерялся при переезде.

Но отца отказом не прошибешь. Он выходит из спальни, и я плетусь следом к шкафу у входной двери.

— Я вешаю туда только куртки.

Хедли объясняет маме, как обращаться с бутылочками и подогревателем для смеси, но каждый раз, когда наши взгляды встречаются, она округляет глаза и беззвучно произносит:

— Сделай что-нибудь.

— А вот и он, — отец тянется на верхнюю полку и достает ящик с инструментами, который сам же и подарил. — Ты же чем-то собирал кроватку, — он качает головой и возвращается в спальню.

Когда я захожу туда, отец уже откручивает болты.

Их не переубедить. Сегодня мы с Хедли спим вместе, и Таннера в кроватке рядом не будет.

Когда приходит время укладывать Таннера, мама дает ему бутылочку, сидя в кресле, а отец читает сказку на ночь, пока мы с Хедли торчим на диване.

Она свернулась калачиком, прижавшись ко мне, ведь мы должны выглядеть как настоящая пара. Плечо маняще мягкое. Колени упираются в меня в паре сантиметров от члена, и сидеть на столь мизерном расстоянии, зная, что ничего не произойдет, — сущая пытка.

И чувство усугубляется тем, что некогда мы спали. Знаю, чего лишен. Знаю, что ее заводит. Знаю, от чего Хедли кончает. Помню издаваемые ею звуки, когда что-то нравится или когда она близка к оргазму, — все это прокручивается в голове на повторе, как изощренное наказание. За время выездных игр я дрочил чаще, чем в подростковые годы.

Хуже всего то, что дело вовсе не в отсутствии секса как такового. Дело в том, что я не могу заняться сексом сней. И не хочу никого, кроме Хедли.

Как только Таннер отрубается, родители тут же заявляют, что идут спать.

— По вашему времени еще совсем рано, — хмурюсь я.

— Мы старые, милый, и уже успели повозиться с Харпер перед вылетом. К тому же, нам нужно спать, пока спит он. Спокойной ночи, — мама улыбается, машет и скрывается в гостевой комнате.

Отец тоже желает спокойной ночи, и дверь закрывается с тихим щелчком.

Хедли не отодвигается. Это что, приглашение?

— Пожалуй, нам тоже пора. Завтра перед игрой мне нужно заехать в книжный, — она встает и потягивается.

Полоска обнаженной кожи, мелькнувшая, когда ее футболка задралась, заставляет член дернуться. Сильно сомневаюсь, что смогу провести с Хедли ночь в одной кровати, не попытавшись зайти дальше.

— Ага, — я выключаю телевизор и проверяю замок. Затем мы идем в комнату.

По очереди совершаем вечерний ритуал в ванной — сначала ее очередь. И когда Хедли выходит в коротких обтягивающих шортиках и майке на тонких бретельках, под которой явно нет лифчика, я понимаю: посиневшие яйца сегодня обеспечены.

Я иду в ванную, а на обратном пути к кровати стягиваю футболку. Хедли уже забралась на двуспальный матрас и забилась на самый край, пытаясь сохранить максимальную дистанцию.

— Удобно? — я забираюсь под одеяло.

— Вполне, — ее голос звучит тихо и неуверенно.

— Хочешь, я построю стену из подушек?

Хедли смеется, и напряжение спадает.

— Нет, думаю, я справлюсь.

Я поворачиваюсь к ней лицом.

— Прости, — шепчу я.

Она тоже поворачивается.

— Не извиняйся. Твои родители замечательные.

— И все же ты застряла со мной в одной постели.

— Многие душу бы продали, чтобы оказаться на моем месте. Вряд ли это можно назвать неудобством.

— И все же. Мне неловко.

— Брось.

В том, чтобы лежать в темноте, повернувшись друг к другу лицом, и шепотом переговариваться, есть что-то глубоко интимное. Хедли — гораздо больше, чем просто фиктивная жена и няня. Она мой друг — человек, с которым мы за столь короткое время стали очень близки.

Я прочищаю горло.

— Они приехали всего на пару дней. Справишься?

— Думаю, да. А ты?

— Всего-то пара лишних с посиневшими яйцами?

Хедли хихикает, и я не могу не рассмеяться в ответ.

— Надеюсь, я не смутил тебя тем поцелуем, — эта мысль не давала покоя весь день, и мне нужно убедиться, что все в порядке.

— Ни капли. Хорошо, что были зрители.

Мы долго лежим в молчании. Полагаю, Хедли больше не хочет об этом говорить и мы просто будем спать.

— Истон?

— М-м?

— Мы же выдержим, да? В смысле... ты тоже чувствуешь это напряжение?

Я усмехаюсь.

— Еще бы. Разве шутка про посиневшие яйца не была достаточно прозрачной?

— И как мы переживем? — в ее голосе слышится то же напряжение, что я чувствую всем телом.

— Я часто в разъездах, это спасает.

Хедли тихо смеется, и от этого звука хочется придвинуться ближе. Хочется сгрести ее в охапку и поцеловать. Плевать на секс — я хочу поддаться порыву хотя бы раз. Быть рядом и греться в ее тепле.

Но если сделаю это, я все испорчу.