Выслушав ответ Великого Жреца Нима, Клейн, сжимая в руке керосиновую лампу, отмахал вдоль кромки серо-белого тумана шагов двадцать-тридцать вправо.

Затем он наполовину прикрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то незримому. Это заставило плетущихся чуть позади Потусторонних Лунного Города наглухо затаить дыхание — бедолаги до смерти боялись издать хоть звук и потревожить посланника божества.

Спустя четыре-пять долгих секунд Клейн плавно выбросил правую руку вперед, сделав медленное, хватательное движение прямо в пустоту.

В то же мгновение из небытия прямо в реальность с глухим стуком материализовался сложенный из камня алтарь. На его поверхности уже покоились три сальные свечи вкупе с семью-восьмью разновидностями духовных материалов.

Ним, будучи полубогом четвертой Последовательности, на долю секунды опешил, решительно отказываясь верить собственным глазам.

Буквально недавно, узрев, как Герман Воробей выудил из воздуха трость для исцеления соратников, старец грешным делом прикидывал, что этот чужак просто владеет пространственными талантами или же опирается на благодать того самого господина «Шута». Однако теперь эти железобетонные выводы с треском рухнули, ибо и этот алтарь, и эти свечи, и разложенные оккультные ингредиенты были знакомы Великому Жрецу до боли.

Всё это он когда-то использовал сам!

«Неужто ему по зубам вытягивать наружу вещи, которыми пользовался я сам? Что это за чертовщина — власть, берущая исток в самой истории, в самой реке времени?» — Ним, лихорадочно перебирая в памяти крохи уцелевших в Лунном Городе древних летописей и опираясь на свой багаж знаний о полубожественных эшелонах, смутно нащупал первичную догадку.

В этот самый миг Клейн повернул голову и, устремив ровный взгляд на Великого Жреца, проронил:

— Можете приступать.

Ним тихо, с легким шумом втянул воздух. Под пристальными взорами Адара, Син, Руса и остальных следопытов старец шаг за шагом приблизился к жертвеннику, сноровисто воздвигнув Стену Духовности.

Скрупулезно окинув взглядом вырезанные на камне символы, печати и витиеватые узоры, и железобетонно удостоверившись, что всё в норме, он принялся за таинство. Старец действовал с пугающей, отточенной до автоматизма сноровкой, следуя намертво впечатавшемуся в память алгоритму.

Под самый занавес ритуала он низко склонил голову и глухим, вибрирующим баритоном затянул:

— Неизменная мгла;

— Барьер, сковавший время и пространство;

— Сущность, вмещающая в себя всё сущее…

Не успело эхо молитвы стихнуть, как Клейн уже всецело переключил внимание на ту самую пелену серо-белого тумана, отчаянно уповая уловить хоть какой-нибудь звук из её непроглядных недр.

Дабы подстелить соломку, юноша виртуозно дернул за ниточки незримого легиона своих марионеток-бестий, что рыскали в окрестной тьме. Он расставил болванчиков широкой цепью, одного за другим через равные интервалы, чтобы ни один подозрительный шорох или след не ускользнул от его всевидящего ока.

Увы, вплоть до полного завершения таинства он так и не запеленговал ни малейшей аномалии.

Потомившись в ожидании еще какое-то время, Клейн наконец перевел тяжелый взгляд на Великого Жреца Лунного Города Нима и с ледяным спокойствием бросил:

— Давайте еще раз.

…………

Баклунд, Район Императрицы. В кабинете особняка графа Холла.

Дождавшись дозволения, Одри толкнула створку и переступила порог. Её батюшка, граф Холл, и старший брат Хибберт как раз вели жаркую дискуссию.

— Ох, милая, сдается мне, ты выглядишь слегка побледневшей? — граф Холл тотчас перевел ласковый взор на вошедшую дочь.

Одри на сей раз благоразумно отбросила любые маски и «отыгрыш». Девушка лишь искренне, с явной натугой выдавила из себя слабую улыбку:

— В благотворительном фонде наметилась катастрофическая брешь с провизией. Я отчаянно жаждала собрать еще немного запасов и сегодня обила пороги доброго десятка аристократических домов. Вот только все они в один голос твердили, что излишков зерна у них кот наплакал, и даже за звонкую монету они ничего не уступят.

А ведь пока они пели ей эти жалобные песни, сами вальяжно восседали в роскошных малых гостиных или чайных салонах. Перед ними на столах дымился первосортный красный чай вкупе с россыпью изысканных десертов, и они еще имели наглость нет-нет да и просить Одри оценить мастерство их личных кондитеров.

Их челядь щеголяла пышущими здоровьем, румяными лицами и ступала с такой выверенной, кошачьей легкостью, что не производила ни малейшего шума, до смерти боясь потревожить покой знатной гостьи.

— В нынешнем-то кипящем котле… — выслушав сетования дочери, граф Холл лишь тяжело, сокрушенно вздохнул.

Одри на мгновение задумалась, после чего с абсолютной серьезностью произнесла:

— Папа, если мне не изменяет память, в наших собственных закромах провианта еще хоть отбавляй. Смею ли я выкупить хотя бы малую толику на свои сбережения?

— Одри, ты и так уже выложилась на полную катушку. В подобных жертвах нет ни малейшей нужды, — сурово сдвинув брови, отрезал Хибберт Холл. Однако девушка, не сводя глаз с отца, благоразумно проигнорировала выпад старшего брата.

Лицо графа Холла, до этого слегка расслабившееся при виде дочери, вновь дюйм за дюймом налилось свинцовой серьезностью:

— Одри, железобетонный фундамент любой благотворительности — она ни на йоту не должна бить по благополучию тебя самой и твоей семьи. Я искренне уповаю, что ты намертво впечатаешь это правило себе в рассудок.

Изящные брови Одри, облаченной в роскошное золотисто-белое платье, слегка дрогнули, но тут же разгладились. Девушка с обезоруживающей искренностью парировала:

— Папа, тех запасов, что нынче пылятся в наших кладовых, с лихвой хватит, чтобы кормить весь этот особняк от пуза целый год, а то и дольше. Ко всему прочему, в графстве Ист-Честер у нас амбары тоже ломятся от зерна.

Как-никак, графство Винтер еще не пало окончательно. Полчища фейсакцев, прорвавшиеся через округ Межморья, до графства Ист-Честер так и не добрались. А объединенные армады Фейсака, Интиса и Фейнапота, утюжащие моря, были наглухо зажаты в тиски броненосными эскадрами Лоэна. Вражеским флотам оставалось лишь отчаянно маневрировать, скрипя зубами защищая собственные пути снабжения.

Граф Холл несколько долгих секунд неотрывно смотрел в изумрудные, сияющие как драгоценные камни глаза дочери. Внезапно он издал тихий, смешанный со вздохом смешок:

— Одри, а ты и впрямь повзрослела. Обзавелась собственным стержнем и весьма похвальными принципами.

— Вот только ни одной живой душе нынче неведомо, сколько еще продлится эта кровавая бойня и в какую бездну она нас затянет в финале. Нам кровь из носу надлежит держать колоссальную подушку безопасности из провизии, дабы встретить любые форс-мажоры во всеоружии.

— Я готов смириться с тем, что на ужин мне подадут на два изысканных блюда меньше, дабы эти крохи спасли пару бедолаг от голодной смерти. Однако я наотрез отказываюсь созерцать, как мой стол скатывается до жалкого пайка заурядного среднего класса, о котором трубят в газетах. Подобный расклад напрочь лишит нас аристократического лоска и статуса — того самого фасада, что наша семья маниакально берегла из поколения в поколение.

— Ты улавливаешь мою мысль? Еда — это лишь метафора. Если смотреть в корень, выживание династии и её грядущее величие, наш статус и вес в обществе для меня безоговорочно стоят на первом месте. И лишь когда их монолиту ничто не угрожает, я могу позволить себе роскошь щедрости и сострадания.

— Одри, спору нет, мои слова отдают первобытной жестокостью, но раз уж ты выросла, пришла пора сорвать розовые очки. Каждый человек эгоистичен, разнится лишь аппетит. В моей картине мира процветание рода Холлов на голову перевешивает и меня самого, и твою мать, и тебя, и Хибберта с Альфредом. Следом в этой иерархии идут наша вера и близкие соратники, затем — светские приятели. И лишь в самом хвосте плетется вся та орава нуждающихся бедолаг, что нынче заполонила Баклунд.

— Покуда это не бьет по моим приоритетам, мне ни капли не жаль подставить им плечо. Увы, нынче реалии таковы, что мне приходится держать в уме куда более зубодробительные и фатальные угрозы.

Дойдя до этого места, граф Холл с горькой, едкой самоиронией покачал головой:

— Прошу простить, что тебе пришлось воочию убедиться, каким прожженным, эгоистичным мерзавцем является твой родной отец.

Пока Одри внимала этой суровой отповеди батюшки, её лицо на долю секунды дрогнуло, но девушка тут же виртуозно взяла эмоции в узду, стерев их без следа. Вплоть до самого финала она сохраняла ледяное, непроницаемое спокойствие, не выдав ни единого душевного порыва.

Пробарахтавшись в глухом, звенящем безмолвии какое-то время, она всё же нарушила тишину:

— … Но ведь мы уже наложили лапы на куш, который в тысячи раз превосходит наши реальные аппетиты. Неужто отщипнуть от этих излишков жалкую кроху — это такое немыслимое преступление?

Хибберт Холл, не сдержав клокочущего раздражения, резко вклинился в разговор:

— И с какой стати мы обязаны раздавать направо и налево то, что выгрызли собственным потом и кровью?

— Это плоды наших земель, наших пастбищ и наших лесных угодий! Мы выкупили их за полновесные золотые фунты! А наши капиталы и активы — это железобетонное наследие династии. Они сколочены батюшкой, опираясь на его гениальную хватку и стальную волю. Это багаж, который мы по крупицам собирали из поколения в поколение!

— Вся эта ваша благотворительность — лишь красивый, факультативный жест милосердия с нашей стороны, а отнюдь не святая повинность! Заруби это себе на носу!

Граф Холл тяжело, с расстановкой кивнул:

— Хибберт рубит правду-матку. Я полностью солидарен с его позицией.

Одри едва заметно прикусила губу и, словно через силу, медленно кивнула:

— Я всё поняла…

Граф Холл отвел взор от дочери, переключив внимание на Хибберта:

— Возьми наши продовольственные закрома под параноидальный контроль. Если чаша весов в этой бойне окончательно склонится не в нашу пользу, закинь удочки тем интисским партнерам. Намекни на нашу готовность к конструктивному диалогу.

— Эта мясорубка тянется уже неприлично долго. Они и сами умылись кровью, львиная доля их пашен заросла бурьяном, а ценники в мегаполисах взлетели в стратосферу. Им нынче как воздух нужны свежее зерно, пастбища и лесозаготовки. Если приплюсовать сюда мой пакет акций в интисском банке Сухит, вкупе с долями в банке Баварт и Баклундском банке, этого куша должно с лихвой хватить, чтобы купить их с потрохами. Хе-хе, в такие суровые времена вспоминать о кровных узах имеет смысл лишь после того, как ублажишь их волчьи аппетиты.

Как-никак, знатные дома Интиса и Лоэна испокон веков скрепляли союзы династическими браками. Половина аристократов приходилась друг другу родней, в особенности это касалось прихожан Церкви Бога Пара.

— Папа, вы всерьез прощупываете почву для капитуляции? — Хибберт на долю секунды опешил, задав вопрос с нескрываемым изумлением.

Граф Холл скупо кивнул и вновь издал протяжный вздох:

— В нынешнем-то кипящем котле, скажи на милость, как я могу об этом не задумываться?

— Когда пробьет час, именно ты примеришь корону нового графа Холла.

Услышав это, Хибберт почувствовал, как сердце предательски екнуло от предвкушения, однако на его лице проступило искреннее недоумение:

— Папа, а как же вы?

Граф Холл ответил горькой, вымученной усмешкой:

— И я, и твоя матушка — мы оба истовые прихожане, занимающие весьма солидные посты в лоне Церкви. Едва Лоэн рухнет под натиском врага, а храмы обратятся в пепел, для нас цепляться за авансцену будет чистой воды самоубийством. Финал нас ждет поистине незавидный.

Обронив эти слова, он поспешил утешить старшего сына:

— Покуда династия Холлов жива, покуда титул сохранен, а наши стержневые активы не пущены по ветру, совсем уж беспросветная, нищенская старость нам не грозит. Лишь окажи милость: когда сам переметнешься к паровикам и присягнешь новой вере, не забудь обустроить для нас тайную молельню прямо в особняке.

Пока мужчины вели эту кулуарную беседу, Одри, всё так же облаченная в свое роскошное золотисто-белое платье, застыла у порога. Девушка молча созерцала и внимала каждому слову, а её бездонные изумрудные глаза сверкали словно драгоценные камни.

…………

После череды изматывающих, безрезультатных попыток, едва призрачная проекция алтаря в очередной раз растаяла в воздухе, Великий Жрец Лунного Города Ним, тщательно взвешивая слова, обратился к Герману Воробью, сжимающему ту самую диковинную лампу:

— Сдается мне, на сегодня всё. Вполне можем рискнуть еще раз завтра. Как ни крути, а больше двух месяцев эта волокита не отнимет.

В этот самый миг Клейн, однако, был поглощен совершенно иной, сверлящей его разум дилеммой:

«А не обернулось ли таинство глухим фиаско из-за того, что я схалтурил, подсунув вместо подлинных материалов иллюзорные фантомы из пор истории?»

Сыщик устроил себе безжалостную внутреннюю ревизию и благоразумно постановил: стоит прислушаться к совету старца и повторить эксперимент завтра. Вот только на сей раз он кровь из носу заставит аборигенов притащить на алтарь настоящие, материальные ингредиенты.

Он уже изготовился утвердительно кивнуть, как вдруг его слух резанул призрачный, едва уловимый звук, доносящийся словно из ниоткуда.

Этот шепот пробивался сквозь толщу серо-белой мглы. Он многократно наслаивался сам на себя, звучал до одури размыто и эфемерно.

«Сработало? Выходит, ритуал и впрямь бьет в цель, просто задержка оказалась какой-то немыслимо чудовищной…» — сердце Клейна радостно екнуло. Не теряя ни доли секунды, он плавно вскинул правую руку и слегка опустил ладонь, властным жестом приказывая Потусторонним Лунного Города хранить глухое, мертвенное безмолвие.

Следом юноша затаил дыхание. Титаническим усилием воли усмирив вихрь мыслей, он превратился во всепоглощающий слух.

Гулкое эхо, блуждающее в недрах серо-белого тумана, казалось, исторгалось целым легионом неведомых сущностей. Эти голоса дико сплетались воедино: то глушили и перебивали друг друга, то намертво сливались в единый, пронизывающий до костей резонанс.

Мало-помалу этот звуковой хаос начал обретать для Клейна кристальную ясность, особенно в моменты того самого мощного резонанса.

И язык этот был ему до боли знаком. Казалось, неисчислимая толпа незримых прихожан синхронно, в едином порыве чеканит одно-единственное сакральное имя.

И имя это звучало так:

— Бессмертный Почтенный Неба и Земли.