К весне пекарня стала известной.

Сначала в Рыжем Ключе. Потом в соседних долинах. Потом на перевалах, где караванщики рассказывали о женщине, которая остановила драконий срыв хлебом и угрозой противнем. Разумеется, история с каждым пересказом росла в деталях.

В одной версии Лина ударила дракона караваем по носу.

В другой — укротила его пирожком с капустой.

В третьей — сама оказалась древней повелительницей печей, что особенно нравилось Бруно, потому что он теперь называл ее «Ваше Мучное Величество» и всякий раз получал за это полотенцем.

— Люди не умеют рассказывать правду, — жаловалась Лина, раскатывая тесто.

— Правда обычно менее удобна для трактира, — говорил Рейн.

— Правда прекрасна.

— Вы просто любите точные рецепты.

— А вы просто дракон, который уже три месяца не может научиться защипывать пирожки одинаково.

Он смотрел на противень.

Пирожки действительно выходили разные: один похож на лист, другой на смятую подушку, третий на маленькое оскорбление ремеслу.

— У каждого свой характер, — сказал Рейн.

— Это не приют для пирожков с тяжелым детством.

— Зато вы говорили, что несовершенство может быть красивым.

— Не прикрывайтесь философией, когда плохо защипнули край. Несовершенство может быть красивым, но не когда вся начинка вытечет!

Он улыбался чаще.

Не всегда. Бывали дни, когда тень Красного перевала возвращалась. Тогда он становился молчаливым, уходил во двор рубить дрова, стоял у печи и смотрел на огонь слишком долго. Лина научилась не вытаскивать его силой. Просто ставила рядом чай, иногда хлеб с солью, иногда садилась молча. Если нужно было — говорила. Если не нужно — не говорила.

Он тоже учился.

Когда Лина уставала и начинала делать всё за всех, как в старой жизни, он мягко забирал у нее тяжелый мешок или закрывал лавку на полчаса раньше.

— У меня клиенты, — возмущалась она.

— У клиентов есть ноги. Придут завтра.

— У нас репутация.

— Репутации тоже полезно отдыхать.

— Вы невозможны!

— У меня был хороший учитель.

Сейра прилетела в апреле.

Зашла через дверь — Лина это оценила.

Сейра купила шесть булочек, два хлеба с розмарином и один маленький пирог с яблоками. Заплатила полную цену. Каэль, прилетевший с ней, честно стоял в очереди за детьми, которые выбирали между медовыми кренделями и сахарными улитками так долго, будто решали судьбу королевства.

— Совет хочет официально пригласить вас в Лазурный Кряж, — сказала Сейра.

Лина подняла голову от кассовой книги.

— Меня?

— Вас и Рейна.

— Зачем?

— Выразить благодарность. И, возможно, завести разговор о старых сердечных камнях. Не все подобные печи сохранились в наши дни.

— Если это попытка завербовать меня в драконьи пекари, предупреждаю: у меня очень плотный график.

Сейра посмотрела на Рейна.

— Она всегда так торгуется?

— Да. — послушно кивнул дракон.

— Хорошо, — сказала Сейра. — Думаю, это будет полезно.

Клякса из Залесья тут, конечно, не появилась бы; зато Пирожок вышел из-под стола, посмотрел на Сейру и сел ей на сапог.

Сейра замерла.

— Что это значит?

— Вас временно признали мебелью, — сказала Лина. — Это высокая честь от этого невыносимого создания. Не двигайтесь резко, пожалуйста.

Каэль закашлялся, пряча смех и отвернулся, включаясь в детский спор о том, что вкуснее: улитки с творогом или пирожки с малиной.

Весна пришла в Рыжий Ключ не сразу.

Сначала растаяли сосульки. Потом на тракте появилась грязь, такая вдохновенная, что один почтовый фургон застрял у пекарни на два часа, и Лина кормила почтальона булочками, пока Рейн вытаскивал колесо. Потом зацвела мать-и-мачеха у дороги. Потом в окно впервые влетела пчела, очень деловая и совершенно уверенная, что пекарня принадлежит ей.

В один из таких дней Рейн принес новую вывеску.

Деревянную, вырезанную им самим. Буквы были темные, ровные, по краю шла тонкая резьба: колосья, языки пламени и маленький дракон, свернувшийся вокруг каравая.

Лина долго смотрела.

На вывеске было написано:

«Пекарня у Драконьего тракта. Хлеб, пироги, горячий чай.»

И ниже, более мелко, так, что можно разглядеть лишь подойдя совсем близко: «Вопросы разрешаются, но бережно и с любовью».

— Последняя фраза ваша? — спросила она.

— Почти.

— Почти?

— Печь подсказала.

Печь в углу довольно щелкнула.

Лина прищурилась.

— Вы с ней теперь заодно?

— Скажем так, мы нашли общий язык. — довольно улыбнулся Рейн.

— Прекрасно. Мужчина и печь с характером против одной уставшей женщины. Очень смелый союз. Завербую Пирожка себе в компанию.

Рейн подошел ближе.

— Не против.

— А как?

— Рядом.

Она посмотрела на него.

Свет из окна лежал у него на лице мягко, по-весеннему. В серебристых глазах больше не было пепла. Там горело тихое и домашнее светлое пламя.

Лина коснулась вывески пальцами.

— Красиво.

— Терпимо? — спросил он.

Она рассмеялась.

— Очень вкусно.

Он улыбнулся.

Вечером они вешали вывеску вместе. Рейн держал лестницу. Лина стояла наверху, ругалась на гвозди, ветер и недостаточную преданность молотка делу. Пирожок сидел на подоконнике и наблюдал, явно сомневаясь в компетентности всех участников данного действа.

Когда вывеска наконец заняла свое место, Лина спустилась, отряхнула руки и посмотрела на пекарню.

Старый дом у тракта. Теплые окна. Дым из трубы. Запах хлеба. Кот на подоконнике. Дракон рядом, в человеческом облике, с мукой на рукаве и весной в глазах.

Жизнь не стала простой. Но наконец-то стала своей.

Лина взяла Рейна за руку.

— Ну что, дракон, — сказала она. — Завтра учимся делать ровные пирожки.

— А если не получится?

— Будем есть неровные.

— Это и есть ваш великий жизненный принцип?

— Один из. Второй — не жалеть соли, когда она к месту.

Рейн наклонился и поцеловал ее.

Без опасности на горизонте. Не на прощание.

Просто потому, что вечер был хороший, хлеб остывал на полке, печь дышала теплом, а за трактом, далеко в горах, драконы кричали в весеннем небе — не тревожно, не страшно, а так, будто тоже радовались, что мир, при всех своих ожогах и трещинах, всё еще способен пахнуть медом, дымом и свежей коркой.

Пирожок мяукнул.

Лина отстранилась.

— Кот напоминает, что любовь любовью, а ужин по расписанию.

Рейн вздохнул.

— Самый суровый член нашей семьи.

— Привыкайте. — пожала плечами Лина.

— Я уже.

И он действительно привыкал.

К соли. К тесту. К людям, которые не всегда кричат от огня. К женщине, которая могла назвать дракона глупым, спасти его хлебом, потребовать полную цену за булочки с родни и при этом смотреть так, будто рядом с ней даже самый старый страх постепенно становился не страшным.

Лина тоже привыкала.

К тому, что помощь не всегда ловушка. Что тепло можно принимать, не становясь должницей. Что свой дом — это не обязательно место, где тебя оставили, иногда это место, куда ты пришла сама, с чемоданом, злостью, усталостью и руками, которые умеют делать хлеб.

А если на краю этого дома проходит драконий тракт — что ж…

Тем интереснее жить!

Утром она проснулась до рассвета.

Внизу уже тихо ходил Рейн. Печь растапливалась. Пирожок требовал завтрак таким голосом, будто его не кормили с прошлого века. За окном светлело.

Лина спустилась на кухню.

Рейн стоял у стола, перед ним была миска с тестом. На щеке — полоска муки. Он выглядел сосредоточенным, почти торжественным.

— Что делаете? — спросила она.

— Пытаюсь месить.

— Без меня?

— Хотел удивить. — он грустно взглянул в миску. — Совсем плохо, да?

Она подошла, посмотрела. Тесто было слишком плотным, немного комковатым и совершенно неидеальным.

Лина улыбнулась.

— Ничего. Спасем.

Рейн посмотрел на нее.

— Правда?

— Конечно. Тесто редко бывает потеряно окончательно. Как и драконы.

Он молча протянул ей руку и она вложила свою ладонь в его.

Печь щелкнула.

За окном над Драконьим трактом вставало солнце.

И новый день, еще теплый, еще мягкий, еще пахнущий мукой, медом и возможностями, входил в пекарню так осторожно, будто боялся спугнуть счастье.

Но счастье уже не было пугливым.

Оно стояло у стола, испачканное мукой, немного неровное, с солью в меру.

И было вполне готово подойти.