Проснулась Лина в своей комнате над пекарней.

Это было приятно, потому что предыдущий доступный вариант — «на мокром тракте в грязи перед драконом» — казался менее удобным для позвоночника и совершенно неудобным для гордости.

Потолок был знакомый, деревянный. Окно занавешено. В печной трубе гудел ветер. Где-то внизу звенела посуда, кто-то тихо говорил, Пирожок лежал у нее на ногах с таким видом, будто лично удерживал хозяйку в этом мире и теперь ожидал пожизненную благодарность сливками.

Лина пошевелилась.

— Не советую вставать, — сказал голос у кресла.

Рейн.

Она повернула голову.

Он сидел рядом. В человеческом облике. Бледный, усталый, с темными кругами под глазами, но живой. На левой руке — повязка. Волосы растрепаны. Вид такой, будто его долго била собственная совесть.

— Вы опять выглядите похоронно, — прошептала Лина, слабо улыбаясь.

Он закрыл глаза и выдохнул облегченно.

— Доброе утро.

— А сейчас утро?

— День.

— Нехорошо. Сколько я спала?

— Почти сутки.

Лина попыталась сесть. Рейн тут же подался вперед, но она подняла палец.

— Ой, вот только без трагедии, я не умираю. Перегрелась наверняка возле пламени, верно?

— Вы потеряли сознание.

— Изящно хоть?

— Нет.

— Жаль. — фыркнула она. — Матушка была бы не в восторге.

Он тихо рассмеялся.

От этого смеха у Лины внутри что-то болезненно и сладко сжалось.

— Как люди? — спросила она.

— Все живы. Раненых привезли. Тракт временно расчистили. Караванщики хотят заказать у вас «тот самый спасательный хлеб». Бруно уже предлагает продавать его втридорога и называть «драконьим».

— Запрещаю.

— Я так и сказал.

— Сейра?

Рейн посмотрел в сторону окна.

— Осталась.

— Это плохо?

— Не знаю.

Дверь скрипнула.

В комнату вошла Сейра.

Без плаща, в простой темной тунике. В руках — чашка. Выглядела она всё еще так, будто могла судить целые королевства одним взглядом, но теперь в этом взгляде было меньше льда и больше бессонной усталости.

— Вам надо пить, — сказала она.

— Если это драконье лекарство, предупреждаю: я плохо переношу все, что шевелится в чашке.

Сейра моргнула.

Рейн отвернулся, скрывая улыбку.

— Это травяной отвар, — сказала Сейра.

— Прекрасно. Он хотя бы не из тех трав, которые потом позволяют видеть судьбу в красочных галлюцинациях?

— Нет.

— Жаль. Я бы посмотрела, когда у меня будет следующий выходной.

Сейра подала чашку.

Лина села, опираясь на подушки. Отвар оказался горьким, но терпимым. После него тепло медленно растеклось по груди.

— Вы спасли моего брата, — сказала Сейра.

Лина поперхнулась, откашлялась и подняла скептический взгляд:

— Давайте уточним формулировку: я наорала на дракона с хлебов в руках.

— Именно.

Сейра посмотрела на Рейна.

— Я хотела закрыть его огонь, потому что боялась потерять окончательно. Мне казалось, если он станет меньше собой, но останется жив, этого будет достаточно.

Рейн тихо сказал:

— Сейра.

— Нет. Теперь моя очередь быть честной, даже если это неприятно.

Лина уважительно подняла чашку.

— Поддерживаю. Неприятная честность — основа здорового завтрака.

Сейра почти улыбнулась.

Почти.

— Совет не станет настаивать на обряде. После того, что случилось на тракте, это будет… политически неразумно.

— Как трогательно, — сказала Лина. — Спасение людей как аргумент против семейного насилия магического характера.

— Вы дерзкая.

— Я слабая после обморока. Обычно хуже. Рейн подвердит — у меня нет совершенно никакого пиетета перед сильными мира сего. Возможно он покинул меня вместе с инстинктом самосохранения.

Сейра посмотрела на нее долго.

— Я вижу.

Она повернулась к Рейну.

— Дом открыт для тебя. Но ты волен делать все, что захочешь. Захочешь — вернешься, нет — путешествуй на здоровье.

Рейн кивнул.

— Спасибо.

Каэль появился в дверях, держа тарелку с булочками. Вид у него был виноватый и голодный.

— Я принес… это. Мне сказали, вам можно сладкое.

— Кто сказал? — спросила Лина.

— Кот.

Пирожок, лежавший на одеяле, сделал вид, что не имеет отношения к медицинским назначениям.

Каэль покраснел.

— То есть Бруно, да. Трактирщик.

— Конечно. Кот просто консультировал. — кивнула Лина.

Каэль поставил тарелку.

— Я хотел извиниться. За «женщину».

— Уточните. Я так-то правда женщина. Тут вы не сильно ошиблись.

— За тон. За то, что нагрубил.

— Принимается.

— И… булочки очень хорошие.

Лина посмотрела на Рейна.

— Вы слышали? Ваш юный родственник развивается быстрее вас. Он сказал «очень хорошие» моей выпечке.

— У него меньше травм и больше аппетита, — сказал Рейн.

Каэль взял одну булочку.

— Можно?

— Теперь уже да, — сказала Лина. — Вы почти член семьи. Но если съедите последнюю и без меня, я пересмотрю дипломатические отношения с Лазурным Кряжем.

Сейра вдруг улыбнулась.

По-настоящему.

И Лина поняла, что родовая красота драконов все-таки вещь опасная: когда они перестают быть холодными, становятся почти нечестно милыми.

Сейра и Каэль ушли вечером.

Не насовсем. Обещали вернуться к весне. Каэль отдельно пообещал «проверить качество булочек», за что получил от Сейры укоряющий взгляд, но не отказ. Перед уходом Сейра задержалась у двери пекарни, посмотрела на Лину и сказала:

— Рейнар смеялся рядом с вами.

— Иногда, но мы с Пирожком работаем над этим.

— Я давно не слышала его смеха. — печально и благодарно улыбнулась женщина.

Лина не нашла шутки для ответа. Лишь кивнула отчего-то смущенно.

Сейра кивнула, вышла на улицу и через мгновение в небо поднялась темная драконица. Следом — молодой светлый дракон. Они ушли к горам, и над Рыжим Ключом стало как будто просторнее.

В пекарне остались Лина и Рейн.

Ну и Пирожок, конечно, но он никогда не «оставался». Это все остальные всегда «приходили».

Лина спустилась вниз, несмотря на все запреты, потому что лежать еще час было выше ее терпения. Рейн пытался возражать, но получил взгляд, которым обычно останавливают жидкое тесто от побега из миски.

Печь горела тихо и спокойно.

На столе лежал последний каравай спасательного хлеба. Золотая корка, трещинка сбоку, запах соли, меда и розмарина.

Рейн остановился перед ним.

— Попробуете? — спросила Лина.

Он посмотрел на нее.

— Там соль.

— Да. Я знаю.

Она отломила кусок и протянула ему.

— Больше можно не прятаться.

Он взял. Держал несколько секунд, бережно, аккуратно. А потом откусил.

Лина затаила дыхание.

Ничего страшного не случилось.

Печь не взорвалась. Горы не рухнули. Дракон не поджег занавески. Пирожок не изменил выражение своей кошачьей морды, что, возможно, было самым убедительным знаком стабильности мироздания.

Рейн медленно прожевал.

— Солено, — сказал он.

Лина закатила глаза.

— Я сейчас вас ударю!

— Вкусно…

Она удивленно замолкла.

Он посмотрел на хлеб, потом на нее.

— Очень.

Это было просто слово.

Но в нем почему-то было столько всего: ночь на тракте, страх, огонь, мука на руках, первая улыбка, хлеб без соли, хлеб с солью, его «могу» вместо «должен», ее «не исчезайте» вместо «мне все равно».

Лина почувствовала, что сейчас заплачет, и немедленно разозлилась на себя.

— Вот видите, — сказала она. — А вы три года ели пресное. Мужчины всех рас умеют усложнять жизнь до степени кулинарного преступления.

Рейн поставил хлеб на стол.

— Лина.

Она напряглась.

Так он говорил, когда собирался быть серьезным. А серьезный Рейн был красив до возмутительности и опасен для внутреннего равновесия.

— Я не знаю, как ухаживают за женщинами в пекарнях, — сказал он.

— Осторожно. Там часто горячие противни, которыми можно получить по голове.

— Но я хотел бы научиться.

Сердце Лины сделало что-то глупое. Кажется, подпрыгнуло, ударилось о ребра и теперь делало вид, что так и было задумано.

— Вы сейчас…

— Да.

— Предлагаете…

— Да.

— Даже не знаете, что именно, но уже да?

— Я хочу быть рядом. Не как тень у вашей двери. Не как бедовая судьба, которую вы кормите хлебом. И не как дракон, которого надо спасать. Я хочу приходить утром, помогать с дровами, спорить о корице, учиться месить тесто и однажды, если вы позволите, целовать вас не перед опасностью, а просто потому, что день хороший.

Лина молчала.

Слишком долго, потому что Рейн начал бледнеть.

— Это было слишком? — спросил он.

— Нет.

— Нет?

— Я пытаюсь не расплакаться. Не мешайте.

Он замер.

Лина выдохнула, подошла ближе и взяла его за руку.

— У меня есть условия.

— Конечно.

— Первое: никаких исчезновений без разговора.

— Да.

— Второе: если вы чувствуете, что вам плохо, вы просто приходите ко мне и говорите.

— Да.

— Третье: вы учитесь месить тесто нормально. То, что было вчера, годится для спасения мира, но не для ежедневной торговли. Вы видели это? Тесто внутри комками, соль через…

Он улыбнулся, перебивая ее:

— Да.

— Четвертое: если ваша родня прилетает без предупреждения, они входят через дверь, не срывают вывеску ветром и покупают булочки по полной цене. Никаких скидок. Даже родственникам!

— Попробую донести до совета.

— Не попробуете. Донесете.

— Донесу.

Она кивнула.

— Тогда я согласна.

— На что?

— На ваше «быть рядом». Остальное будем уточнять по мере выпечки.

Рейн медленно улыбнулся.

И в эту улыбку Лина, кажется, окончательно влюбилась.

Непрактично, конечно. Очень неосмотрительно. Травмированный дракон с чокнутой родней и непредсказуемым пока советом старейшин, или кто у них там. Возможные проблемы гарантированы. Любая разумная женщина никогда не рассматривала бы такую партию.

Но Лина вдруг устала быть только разумной.

Она поднялась на носочки и поцеловала Рейна сама.

Сначала осторожно. Потому что дракон все-таки, вдруг у него там клыки внутри. Потом увереннее. Потому что мужчина. Потом совсем без всяких классификаций, потому что поцелуй оказался теплым, живым, чуть солоноватым от хлеба и таким правильным, будто мир наконец-то успокоился со всеми своими катастрофами.

Печь за их спинами удовлетворенно щелкнула.

Пирожок громко и недовольно мяукнул.

Лина отстранилась.

— Кот считает, что это неприлично.

Рейн, все еще держа ее за талию, посмотрел на Пирожка.

— Он ревнует.

— Или требует ужин.

— Это не исключает ревности. В конце концов, он вас тоже очень любит.

Лина рассмеялась.

За окном падал снег. Первый настоящий снег Рыжего Ключа. Он ложился на крышу пекарни, на тракт, на вывеску, на следы повозок и драконьих когтей у площади. Горы темнели вдали, но теперь казались уже не такими холодными.