Сунь-цзы учил, что война — это путь обмана. И хотя мы здесь, строго говоря, не на войне, давайте смотреть правде в глаза, правила выживания везде одинаковы. Твари, лезущие к нам из Нави, безумные фанатики, чернокнижники и прочая нечисть, все они лгут, мимикрируют, прячут свою истинную, гнилую суть под человеческими масками.

Но и мы, откровенно говоря, не рыцари в сияющих доспехах. Если нужно, я нацеплю маску простоватого дурачка, эдакого почтальона Печкина, даром что без усов. Ничего, мол, не знаю, ничего не видел, просто почту развозил и мимо проходил. Это не трусость, это хитрость. В общем, то, что произошло дальше, ни при каком раскладе нельзя было назвать честной схваткой, даже примерно.

Когда жуткая тень метнулась к нашему мохнатому другу, я рванул вперёд. Бежал, не разбирая дороги, споткнулся о скрытый в траве корень, упал на землю, тут же вскочил, обдирая руки, и снова погнал вперёд. Василиса не отставала. И, в какой-то миг она просто щёлкнула пальцами.

Но в этот раз звук получился громким, хлёстким, как удар кнута. От этого щелчка во всём посёлке разом мигнул свет, а по ночному небу пробежала тень. Это было более грандиозно и весомо, чем обычно.

Ослеплённый адреналином, я осознал результат её магии, только когда подлетел к краю оврага, туда, где были барсук и напавший на него.

Они замерли. Вернее сказать, заклинание не останавливало само время, оно сковывало мышцы и сознание, заставляя живых существ, а в данном случае и упыря, и двоедушника-оборотня, превратиться в неподвижные статуи, запертые в собственных телах.

Руслан лежал на спине, судорожно выставив вверх все четыре мощные лапы, отчаянно пытаясь оттолкнуть навалившуюся на него тварь. А вот нападавший…

Это был абсолютно лысый, с какими-то нелепыми, густыми усами мужичок, чьё тело изогнулось в броске. Он тянулся к горлу барсука худыми, длинными руками, пытаясь раздвинуть его лапы. Шея нападавшего смешно вытянулась, став неестественно длинной, в выпученных глазах читалось голодное безумие. Но страннее всего была пасть. Челюсти выдвинулись, и из них выпирали три острых уродливых клыка, два сверху, один снизу. Толстые, прочные, желтоватые длиной сантиметров по семь, больше похожие на бивни секача, чем на тонкие иглы, как у Навок.

Три, потому что четвёртого, правого нижнего клыка у этой твари не было. Пустой промежуток на его месте делала этот оскал ещё более уродливым и пугающим.

Вся эта пантомима к моменту моего прибытия застыла, словно в жуткой версии детской игры «море волнуется раз, морская фигура — замри». Заклятие сковало их обоих. Это, наконец, объяснило, почему Василиса, в отличие от меня, несущегося напролом с грацией перепуганного медведем олимпийского бегуна, даже не сбила дыхание. После щелчка, она просто неторопливо и размеренно шла к месту происшествия, прекрасно зная, что «дичь» уже никуда не денется.

Сомнений не оставалось, нападавший сто процентов был Упырь. Эти уродливые клыки были лучшим доказательством. В момент паралича мужичок завалился чуть набок, а мощная когтистая лапа барсука упёрлась ему в горло, остановив смертельный бросок.

Подбежав, я вцепился в плечо Упыря и одним рывком сдёрнул его с Руслана. Тварь отлетела в сторону и рухнула в бурьян как пластиковая кукла, так и не поменяв позы.

Первым делом я бросился проверять шею нашего друга. Понятия не имею, как этот лысый урод ухитрялся прокусывать шеи собак через густой подшёрсток, и уж тем более не знаю, вышло бы у него проделать этот фокус с толстой барсучьей шкурой Руслана. Выхватив телефон, я врубил фонарик и принялся лихорадочно раздвигать жёсткий мех, выискивая на коже колотые раны или хотя бы каплю крови.

Я выдохнул, когда увидел целую, непробитую кожу. Ни крови, ни ран.

— Жив, — сказал я скорее самому себе. — Цел. Орёл. Повезло.

Тварь так и лежала там, куда я её отшвырнул, неестественно скрюченная, растопыренная, будто манекен, который выбросили за ненадобностью. Пока Василиса неторопливо спускалась к оврагу, я уже перевернул Упыря на спину и водил лучом телефона по его лицу.

Морда как морда. Глубокие морщины, тонкие бледные губы, длинный нос с горбинкой. Сосредоточенный, злой взгляд застыл в расширенных зрачках. Типичный вурдалак. А если бы не три жёлтых клыка, торчащих из дёсен, то его вообще можно было принять за какого-нибудь местного мужичка.

— Слушай, ну так можно работать. Без этих дурацких погонь вдоль надгробий, об которые обязательно бы споткнулся Руслан, расквасил бы себе нос, без кнута и громких проклятий. И главное, я не лезу мордой в крапиву и репейник. Идеальный вариант.

— Ты, кажется, хотел сделать артефакт кандалы? — перебила Василиса мою тираду. Она подошла ближе и склонилась над Упырём, разглядывая его с профессиональным любопытством.

— Хотел, — признался я с лёгкой досадой. — Руки всё не дошли. То одно, то другое…

— Жаль, — она пожала плечами и щёлкнула заклёпкой чехла на своём поясе, доставая наручники. — Сейчас бы пригодились. Значит, будем по классике.

Обычные служебные БР-С, с закруглёнными стальными дугами. Я уставился на неё, приподняв бровь. Нет, тот факт, что Василиса таскает с собой удостоверение и наручники, меня уже не удивлял. Она вообще была девушкой организованной.

Но вот то, что она собралась надеть их на Упыря…

— Ты серьёзно? — спросил я, глядя, как она невозмутимо прикидывает расстояние до запястий твари. — Посмотри на него. Только попробуй сдвинуть его руки, они же намертво застыли. В этом состоянии даже верёвку не завяжешь. Я пробовал свести их силой, у меня не получилось. Придётся снимать заклинание.

Она перевела на меня взгляд. В нём блеснул лукавый огонёк:

— И что?

— А то, — сказал я, чувствуя, как внутри закручивается предчувствие хаоса. — Как только чары спадут, он очнётся. И тогда, Василиса, в лучшем случае начнётся та самая беготня по надгробьям, о которой я только что говорил. Руслан обязательно полезет в драку и разобьёт себе нос о первый же крест. Крапива… ты представляешь, сколько здесь крапивы? И репейник будет в его шерсти, вычёсывай его потом.

Я даже передёрнул плечами от этой мысленной картины.

Василиса хмыкнула, но наручники не убрала. Просто задумчиво посмотрела на меня, потом на застывшую фигуру упыря, потом снова на меня.

— Ты так всё живо описываешь, — сказала она. — Мне даже, действительно, хочется снять заклинание, просто чтобы на это посмотреть.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но вовремя заметил улыбку на её губах. Она шутила.

Ну, или почти шутила.

Я отволок обездвиженного упыря в сторону, подальше от барсука, и на время оставил его, пусть полежит.

Однако Василиса решила не отступать, она сосредоточенно водила руками над плечами твари. В воздухе замерцали крошечные зелёные искры, они касались застывших мышц верхних конечностей Упыря, частично снимая оцепенение. Она свела его руки за спиной и защёлкнула браслеты.

— Ловко, — признал я. — А Руслана разморозишь?

— Да, пожалуй, можно, — кивнула она. — Только учти, он будет слегка не в себе.

— Это в каком смысле?

— В смысле дезориентирован.

Василиса подошла к барсуку, присела на корточки и сделала несколько плавных пассов руками. Руслан дёрнул, сначала лапами, потом всем корпусом и, как в детской игре, «замри» сменилось на «отомри».

И тут началось.

Барсук издал такой звук, что я на мгновение усомнился, с кем имею дело. Это было не рычание и не вой. Это было нечто среднее между кваканьем болотной жабы, рычанием и кряхтением старого деда. Лапы забились в судорожном танце, он вскочил, развернулся и пару раз клацнул зубами в пустоту. Весь его вид кричал: «Я опасен! Я страшен! Я злобен! Не связывайтесь со мной, укушу!»

Только связываться было уже некому.

Нападавший исчез из его поля зрения. А Руслан ещё секунд двадцать продолжал яростно сражаться с невидимым противником, крутясь на месте и грозно рыча. Бой с тенью. Эпичный, но абсолютно бессмысленный.

Наконец, до него дошло, что рядом никого нет. Он успокоился и, обиженно фыркая, как возмущённый жеребец, начал крутить головой, смотря то на меня, то на Василису.

— Может, обратно обратишься? — спросил я барсука.

Барсук в ответ издал странный звук, гибрид негромкого воя и зевка. Звук получился настолько милым, что я даже улыбнулся.

— Мне кажется, он пытается сказать, что не может ответить, — задумчиво произнесла Василиса. — Голосовые связки у него сейчас нечеловеческие.

— Да ладно? — саркастично удивился я. — Кстати, я встречал оборотней, которые в зверином облике говорили. С трудом, но членораздельно.

— Это тренировка, — пожала плечами Василиса. — Годы практики, контроль над телом, дисциплина. А он у нас, — она мягко потрепала Руслана по жёсткой холке, — молодой удалец. Вот поживёт сотню-другую лет, может, и заговорит.

Она с удовольствием провела рукой по его барсучьей шкуре и добавила:

— Знаешь, а он очень милый, когда барсук. Такой… тёплый, пушистый. Может, пусть так и останется?

Руслан фыркнул, дёрнул головой и выдал новую порцию воюще-зевающего звука, на этот раз заметно громче и требовательнее.

— Да понял я, понял, — улыбнулся я — Ты намекаешь, что для обратного превращения тебе нужно уединиться, чтобы никто не видел, и чтобы одежда была поблизости? Так ведь?

Барсук часто-часто закивал.

— Ну слава богу, хоть жесты человеческие, — усмехнулся я.

Руслан развернулся и, переваливаясь на коротких мощных лапах, потопал по тропинке. Через каждые несколько шагов он оглядывался, проверял, иду ли я следом. Словно боялся, что его оставят одного в этом недружелюбном месте.

— Постой! — крикнул я ему в спину. — Одежда с другой стороны, в кустах у дороги!

Барсук замер на полушаге, потом начал, словно тяжёлый сухогруз, разворачиваться, непрерывно издавая возмущённые ворчащие звуки. Руслан шёл за мной и явно высказывал мне сейчас всё, что думает о моей забывчивости, о моих идеях, об упырях и обо мне в целом.

Василиса не сдвинулась с места. Скрестив руки, она наблюдала за нашими перемещениями с лёгкой улыбкой, время от времени бросая беспокойные взгляды в сторону скованного Упыря. Тот так и лежал в странной и нелепой позе с руками за спиной.

Мы добрались до рюкзака с одеждой, Руслан обернулся обратно и стал судорожно одеваться, дрожа от холода и переизбытка адреналина. Он натягивал одежду, то и дело промахиваясь рукавами и чертыхаясь.

— Натерпелся я страха, Вадим, — выдохнул он, когда футболка, наконец, оказалась на нём. — Выругаться хотел на тебя по-человечески, с душой. А оказалось — не могу. Только выть да скулить способен, как побитая собака, — он накинул сверху фланелевую рубашку, застегнул пуговицы и уставился на меня. — Ты мне главное скажи, мы упыря поймали? Не зря я шкурой своей рисковал, в прямом и в переносном смысле?

— Я злодея изловил, я тебя освободил, — распевно продекламировал я. — Гм. В общем, да, всё хорошо. Но всю работу, почти всю, если быть честным, сделала Василиса со своей магией. А нам теперь предстоит работа в стиле санитаров с носилками.

— Чего? — Руслан нахмурился. — Каких ещё санитаров?

— Понимаешь, во всей этой кутерьме… — начал я, чувствуя, как на языке уже вертится анекдот. — Знаешь историю про чукчу-охотника?

— Нет, — быстро ответил Руслан. — И не надо её рассказывать. Я устал, я замёрз, у меня грязь под ногтями. Просто скажи, в чём проблема.

— Нет-нет, ты послушай, — настаивал я, входя во вкус. — Чукча и русский идут на охоту в сопки. На них выскакивает медведь. Чукча сразу разворачивается и бежит в сторону деревни. Русский сначала тоже бежит, а потом останавливается и думает: «А чего это я, собственно? У меня же ружьё!» И, значит, метким выстрелом поражает медведя наповал. Чукча подходит, смотрит на тушу и говорит: «Дурак ты, русский. Нам же теперь его в деревню тащить. А так бы он сам дошёл».

Руслан несколько секунд переваривал услышанное, потом его озарило:

— Ты сейчас тонко намекаешь, — медленно произнёс он, — что нам этого незаконнорождённого сына ослицы и козла надо куда-то нести?

— Ага, — подтвердил я, кивая в сторону Василисы, которая так и стояла с невозмутимым видом, скрестив руки на груди.

Мы двинулись обратно. Руслан шагал рядом, подбирая на ходу какие-то палки, камни, взвешивая их на ладони и явно вынашивая в голове план мести за свои барсучьи страдания. Наконец, он ткнул пальцем в сторону Упыря:

— А что, не вариант его тут пришибить? На месте, так сказать? — Он поднял очередную палку и с надеждой посмотрел на меня. — Я даже орудие нашёл. Лопаты нет, но коряга тоже сойдёт.

— Нет, — ответила за меня Василиса. — Потому что мы не Добрыня Никитич и не фанатики. Есть процедура. Нужно провести следственные действия, допросить, оформить всё для Инквизиции. А уже она будет разбираться, что с ним делать дальше.

Руслан откинул корягу и уставился на неё с искренним непониманием:

— Будем играть в суд и палачей? — Он обвёл руками пространство. — Его же вина очевидна! Он нежить. Ему по голове лопатой и в могилку. Всё! К чему все эти сложности? Зачем нам бумажки? Он меня чуть не сожрал, я до сих пор в себя прийти не могу, а ты говоришь «следственные действия»?

Он переводил взгляд с меня на Василису, явно надеясь найти союзника.

— Руслан, — вздохнул я, — представь, что мы его прямо сейчас убьём. А завтра выяснится, что он был не один. Что у него были сообщники, или он кого-то держал в плену. И мы про это никогда не узнаем.

Оборотень насупился, переваривая эту мысль.

— Тьфу, — выдал он наконец. — Ладно. Но если он начнёт дёргаться, я его лично прибью. Я не привык врагов носить туда-сюда, я привык их побеждать и забывать.

Василиса лишь улыбнулась его браваде, затем наклонилась к упырю и проверила надёжность наручников.

— Не переживай, Руслан, — успокоила она. — Он у меня быстро заговорит. Я умею убеждать.

— И ещё, — продолжил я, — мне кажется, в этой всей истории с прорывом дофига странностей. А мы вместо того, чтобы свидетелей допрашивать, отправляем их прямиком в Навь. Что это за игры в стиле Дикого Запада? У нас тут не прерии Техаса, а краснодарская плодородная равнина. И наш шериф, — я кивнул в сторону Василисы, — привыкла головой думать, а не двумя кольтами. Или я не прав?

Василиса чуть приподняла бровь, оценив комплимент, и ответила за себя сама:

— Прав. Совершенно прав. Если мы будем вынуждены его сжечь, а это всё же крайняя мера, то сделаем это. И то только в том случае, если посчитаем, что отправка за Мост создаёт риск его возврата. У нас нет самоцели в пролитии крови, или, в данном случае, в сожжении нежити.

Она перевела взгляд на Руслана, который стоял, хмуро разглядывая упыря.

— Ты пойми, — продолжила Василиса мягче, — он же не виноват, что стал нежитью. Упырь — разумный. Мы боролись с закладными покойниками, когда они вторглись в наши земли, потому что они, по сути, звери, монстры. Их нужно истребить, да. Но он, — она указала пальцем на лысую голову Упыря, — он разумное существо. С ним можно поговорить. Выяснить, почему он здесь. А ты хочешь его лопатой и в могилу. Так, мы точно ничего не узнаем.

Руслан шумно выдохнул, но возражать не стал. Вместо этого он осмотрел округу:

— Ладно, уговорили. Но машины у нас нет, под рукой ни носилок, ни даже верёвки лишней. Как мы его, интересно, до опорника доставим? Волоком, что ли? А потом чего? Наутро соседи растрепят, как мы с кладбища труп по деревне тащили?

Я открыл было рот, но Руслан меня опередил:

— Нет уж, дудки. Я знаю тут одну тачку.

— Тачку? — переспросил я, не поняв.

— В прямом смысле тачку, — пояснил он. — Строительную, садовую, ручную. У нас же объект по соседству с бабой Нюрой. А у неё во дворе стоит такая, знаете, железная. Михалыч ей раз в две недели за бутылку хлев чистит, и навоз на огород вывозит. Я видел.

Василиса прикрыла глаза и вздохнула:

— Опять мы трогаем несчастную старушку.

Но, по существу идеи она не возразила.

— Ладно, — сдалась Василиса, махнув рукой. — Идите за тачкой.

И мы пошли.

Вернулись мы минут через пять. С трудом загрузили застывшее тело нашего странного пленника. Покатили его через спящий посёлок, стараясь не греметь лишний раз, хотя тачка скрипела на каждом ухабе. Доставили упыря в опорник, а Руслана отправили обратно, возвращать агрегат владелице.

— Только без шума, — напутствовала его Василиса. — Если баба Нюра проснётся, потом от слухов не отмажешься. Она же ко мне придёт заявление писать о краже.

Руслан что-то пробурчал в ответ и ушёл в темноту, катя перед собой тачку.

Когда мы остались вдвоём, я смог как следует рассмотреть пленника при нормальном свете энергосберегающих ламп.

Мужичок оказался неопределённого возраста. Низенький, щуплый, с бледной, землистой кожей, как у тяжелобольного. Лысина блестела, обрамлённая редкими седыми волосками по краям. Недельная щетина на впалых щеках и густые, но короткие усы, эдакая седеющая щётка под носом, придавали ему вид бывшего депутата сельсовета.

Одёжка на нём была колоритная. Бурая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, и потёртый пиджак-тройка. Вполне по последней моде урожайного 1983 года. Он явно всё это упёр у кого-то в посёлке, потому что, именно в таких пиджаках щеголяли немногочисленные колдухинские старички, когда выходили на лавочку по вечерам пообщаться или доминошку перекинуть.

А если и не щеголяли в таких пиджаках при жизни, то наверняка хранили их на самый крайний случай — для собственных похорон. Не удивлюсь, если у кого-то из сторожилов из шкафа и пропал такой «гробовой комплект». В любом случае, одежда на Упыре выглядела уже не особенно презентабельно, мятая, в пятнах, с прилипшими травинками и птичьим помётом. Похоже, наше предположение о том, что он прятался днём среди зарослей на дальних могилах, было близко к истине.

Мы перенесли и приковали его к батарее, одной рукой к трубе, заперлись на все замки и приготовились к допросу. Василиса щёлкнула пальцами, снимая паралич, и тварь ожила.

Первые секунды он дёргался, метался, чуть не сорвал батарею с креплений, но старый чугун выдержал. Однако Упырь быстро сообразил, что обстановка сменилась, он больше не на охоте, не на кладбище, и не он здесь хищник. Поняв это, он как-то сник, сгорбился и сжался, сидя на полу, словно пойманное дикое животное, которое заперли в клетку и которое пока не понимает, что от него хотят.

Василиса села за стол. Достала чистые листы бумаги, ручку, положила перед собой с той невозмутимой аккуратностью, которая бывает у людей, привыкших к порядку в любых обстоятельствах.

— Итак, — начала она ровным, официальным тоном, — фамилия, имя, отчество.

Я совсем не удивился. Да, вот такой она формалист. Даже если бы к ней в руки попал сам Кощей Бессмертный, она бы первым делом спросила его паспортные данные. К тому же я понимал, что копия протокола уйдёт в Инквизицию, и поэтому должны быть соблюдены все бюрократические тонкости.

Упырь крутил головой, зыркая то на меня, то на неё, потом демонстративно отвернулся к стене. Всем своим видом демонстрируя, что говорить не собирается, хоть бейте, хоть пытайте, всё бесполезно.

Я сидел напротив, заняв позицию таким образом, что, если он вдруг вырвется, а от него всего можно ожидать, я бы успел среагировать и схватить. В правой руке я держал кнут-самобой, плетёный, с тяжёлым наконечником. И вообще, я всем своим видом изображал «плохого полицейского». По крайней мере, мне так казалось.

— Гражданин, — тоном строгой учительницы, заставшей ученика за курением в туалете, продолжила Василиса. — Переводчика с упырского у меня нет. Желания Вас упрашивать — тоже. Если Вы не будете разговаривать, я так и запишу в протоколе: «Навыки устной связной речи не продемонстрировал, допрос оказался невозможным, в своё оправдание задержанный ничего сказать не смог». После чего мы отправим Вас обратно в Навь или разведём всеочищающий костёр. Вариантов у Вас, как понимаете, немного… либо Вы становитесь разговорчивым, либо Вы становитесь пеплом в урне у двери опорника.

Повисла тишина. Упырь продолжал смотреть в стену, но я заметил, как дрогнули его плечи. Он колебался.

И вдруг он заговорил. Негромко, с вызовом:

— А что? — голос у него оказался неприятным, сдавленным, словно он разговаривал с нами со дна колодца. — Разве можно от живых оправданье получить? В принципе мне есть, что Вам сказать, гражданин начальник.

Я поморщился от его голоса, но внутри почувствовал облегчение. Заговорил. Это уже что-то.

— Ещё раз, — повторила Василиса с нажимом, но не повышая тона. — Давайте с самого начала. Фамилия, имя, отчество.

Она смотрела на него в упор, и в этом взгляде читалось спокойствие человека, который знает — время работает на неё. Упырь может молчать минуту, час, но сидеть на полу, прикованным к батарее, он будет столько, сколько ей понадобится.

Мне кажется, это был такой способ психологического прессинга. Мол, здесь мои правила, и неважно, что тебе это кажется глупым, ты будешь следовать им и не задавать идиотских вопросов.

— Корсаков Гавриил Несторович, — произнёс упырь, словно представлялся на дворянском балу.

— Место рождения, дата рождения, — не сбавляя темпа, продолжила Василиса, записывая данные.

— Одиннадцатое октября одна тысяча восемьсот шестого года, — степенно ответил упырь, выпрямившись, насколько позволяли наручники. — Город Симбирск. Из сословья городских обывателей, семьи разночинцев. С детства обучен грамоте, читать и писать умею, — он с вызовом посмотрел на меня, словно хвастаясь образованием, которого у меня, возможно, не было. Я промолчал.

— Обращение в упыри, — Василиса даже не подняла головы. — Дату можете назвать или затрудняетесь?

— Отчего же, могу, — Упырь прищурился, что-то вспоминая. — Двадцать шестое августа тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года. Во время большого пожара. Меня укусил упырь из табора цыганского. Не добил, — он сделал паузу, — инициировал. Не со зла, просто невнимательный был, шельмец. А может, специально, кто ж его теперь разберёт.

Василиса записала и продолжила:

— Дата смерти, то есть первичного попадания в Навь.

Упырь ухмыльнулся.

— А у меня их три, — сказал он издевательским тоном.

Василиса подняла глаза. Она умела сохранять невозмутимость в любых ситуациях, но это явно её удивило.

— Как так?

— В том же шестьдесят четвёртом меня охочие люди прибили, — пояснил Упырь. — Колом осиновым. А может, и не осиновым, я не специалист. Очутился в Нави, — он развёл руками, насколько позволяли наручники. — Первая смерть, можно сказать, официальная.

— Та-а-а-ак, — протянула Василиса, откладывая ручку. В голосе появилось профессиональное любопытство. — И что же дальше?

— А дальше…

Упырь жестом попросил меня подать ему стул. Я подал, он устроился на нём поудобнее, будто собрался рассказывать любимую историю:

— Я, получается, в годы правления Александра Третьего смог вернуться. Прорвался обратно.

— Каким это образом, не постесняюсь спросить? — с искренним интересом спросила Василиса — Мост же охраняется Горынычем.

— Охраняется, — кивнул Корсаков с явным удовлетворением. — Но я прошмыгнул. Две недели под мостом сидел, плёл лапти из бесовых шкур, чтобы ноги не обжечь. Изучал привычки Горыныча, запоминал время, когда он отлучается по нужде. А потом в момент, когда его не было, — он сделал театральную паузу, — тихонько прошёл. Затаился. Вышел в Явь и…

— И? — подбодрила его Василиса, и я понял, что она уже не просто допрашивает, она слушает, как матёрый детектив слушает рассказ бывалого преступника.

— В общем, — вздохнул упырь, — меня охочие люди через три года на костре сожгли. Я уж было подумал, что это конец. Ан нет, — он усмехнулся. — У вас, я так понял, в нынешние времена охочие люди того, исчезли?

Я не выдержал и проворчал из своего угла:

— Никуда они не исчезли. Только теперь называются фанатиками. И у них есть интернет и современное оружие.

— Один вред от этого прогресса, — в тон мне ответил упырь, и в его голосе послышалась ирония. — В общем, я ещё раз прорывался. В годы Гражданской войны. И пробыл уже до репрессий тридцать седьмого года. Меня тогда, как врага народа, расстреляли. Думали, я того, шпион интервентов, или англичан каких. А когда поняли, что пули меня не берут, сожгли в бочке мазута. НКВД, знаете ли, был настроен решительно, — он задумчиво почесал щёку о плечо. — Точные даты интересуют?

— Нет, — ответила Василиса. — Я записываю так, в целом. Но вот что меня интересует, Гавриил Несторович. Вот Вы же дважды уже возвращались и каждый раз Вас отправляли обратно. И Вы снова к нам в гости. Выводов не делаете? Вы же знаете, чем это закончится.

Упырь посмотрел на неё и снова ухмыльнулся, на этот раз, не скрывая клыков.

— Отчего же, делаю! — с вызовом ответил он. — У вас же есть нынче Тайный закон про нас, двоедушников? Я, знаете ли, в курсе.

Василиса медленно отложила ручку. Её голос стал холодным:

— Вы, простите, не двоедушник, — сказала она. — Вы нежить. Вы упырь, Гавриил Несторович, не обманывайте ни себя, ни нас. Как нежить, Вы подлежите уничтожению по всем пунктам Тайного закона. И если Вы думаете, что Ваша биография, достойная авантюрного романа, сможет Вас спасти, — она взяла ручку и сделала пометку в протоколе, — то Вы глубоко заблуждаетесь.