Багажная лента крутилась, крутилась, крутилась. Монотонный механический ритм, как движение огромной железной змеи, только украшенной чужими чемоданами и сумками.

Чемодан Василисы приехал сразу — яркий, красивый, с перламутровым блеском, как у драгоценности непристойно большого размера.

Я снял его с ленты одним плавным движением, отдал и стал ждать свой багаж.

Мой рюкзак не приезжал.

Лента крутилась. Пассажиры нашего рейса с весёлыми, оживлёнными лицами ставили свой багаж на колёса и укатывали прочь, исчезая за стеклянными дверями выхода.

Лента крутилась.

Моего рюкзака не было, я начал нервничать. Не то чтобы там было что-то ценное, наоборот, всё важное я оставил дома. И всё же не хотелось бы лишиться своего добра.

Появились новые пассажиры, другого рейса, а с ними и следующая волна багажа. Лента крутилась, но в потоке баулов, чемоданов и сумочек никак не попадался мой рюкзак.

— Что такое непруха, — пробормотал я, — и с чем её едят.

Наконец, мой рюкзак выполз откуда-то из недр технических помещений аэропорта. Со следами какой-то пыли на боку он появился, как последний солдат отступающей армии, будто пустился в длинное самовольное путешествие по Пулково и сейчас возвращался ко мне, к своему хозяину.

Я схватил его с ленты, испытывая странное раздражение к ни в чём не повинному неодушевлённому предмету.

…

Стеклянные двери разъехались, выпуская нас в объятия поздней балтийской зимы — влажной и холодной. В воздухе Петербурга чувствовалась та особая балтийская сырость, которая намекала: стоит природе лишь захотеть — и нас либо накроет трескучим морозом, либо осыплет мокрым снегопадом. Небо было низким, серым и совершенно неподвижным. Облака никуда не плыли, они висели над городом, как тяжёлое ватное одеяло.

Из толпы вынырнул полицейский патруль в новенькой форме с блестящими нагрудными жетонами. Но даже их свежий вид не мог скрыть того, что эти люди уже давно не отдыхали по-настоящему.

— Лейтенант Убейбатько, ваши документы, — обратился ко мне один из «бойцов» патруля, вяло откозыряв к плотно нахлобученной по случаю погоды полицейской шапке. Голос у него был ровный, служебный, лишённый всякой интонации.

Я достал паспорт, протянул, стараясь не выдать раздражения. Пальцы полицейского листали страницы, глаза скользили по строчкам, поднимая взгляд на меня, задерживаясь на лице, рождая ненужное сомнение в работе Берендея.

Тем временем Василиса, удостоверившись, что документы проверяют лишь у меня — а значит, к ней вопросов не возникнет, — отошла к остеклённому павильону с надписью: «Проездные билеты».

В киоске, за широким панорамным стеклом, сидела девушка с округлыми щеками и мягкими чертами лица. Выражение у неё было спокойное, даже немного сонное. Она как раз зевала, прикрывая рот ладонью, когда Василиса подошла и обратилась к ней с вопросом:

— У вас можно купить и пополнить «Подорожник»?

Я переключил внимание на патруль. Они технично обступили меня с трёх сторон, и я уже решил, что сейчас меня по какой-то неведомой причине задержат, ожидал вопросов вроде: «С какой целью прибыли в Северную столицу?» или попросят открыть рюкзак. Однако Убейбатько плавным движением вернул мне паспорт и сказал:

— Счастливого пути.

Я неискренне улыбнулся в ответ.

Когда патруль отошёл, ко мне вернулась Василиса с двумя ярко-зелёными пластикатовыми карточками, одну из которых сунула мне в нагрудный карман.

— Пошли? Нам на автобус до метро.

— Ты как сотрудник полиции… Можешь мне сказать, чего они ко мне прицепились? — хмуро спросил я.

— Имеют право проверять кого угодно.

— Невезение? Сначала рюкзак, потом вот они…

— Слушай, Вадим, — сказала она спокойно. — Дело не в невезении. Задержавшийся багаж отнял у тебя лишних четыре минуты. Что-то это поменяло в твоей жизни? Ты куда-то опоздал? Проверка опять-таки. Ну проверили, что тут такого. Ты здоровый подозрительно выглядящий мужик.

— Чего это я подозрительный?

Она вздохнула.

— Ты просто расслабься и стань частью потока, — она повела меня к автобусной остановке. — Это странно говорить Водяному, но — плыви по течению. Ты так напряжён и ощетинен, как ёж. Вот и выглядишь так, что привлекаешь внимание.

Я хотел возразить. Вернее, не возразить, а объяснить: невезуха — это ведь не рок и не порча, а просто свойство реальности, которое иногда даёт сбой, раз за разом подсовывая тебе самые неудачные карты. И когда ты уже готов сыграть по правилам, мир вдруг решает, что колода не перемешана, и выдаёт очередную шестёрку.

Но говорить не стал, потому что она была права. Я слишком напряжён, это отражается на моём поведении, я дёрганный, хмурый, суетливый, а полиция… она такого не любит.

Автобус до «Московской» нёс нас сквозь серый февральский город. За окнами проплывали панельные дома, рекламные щиты, тёмные силуэты деревьев, которые ждали весны.

Мы доехали быстро, без всяких пробок.

Метро встретило нас суетой, не столько звуками, сколько самой атмосферой. Первым встречал гул работающих эскалаторов. Следом потянуло запахом нагретой изоляции и не очень сильным, но узнаваемым запахом креозота, которым когда-то давно пропитывали деревянные шпалы, и со временем он распространился на все ветки, даже туда, где шпалы уже давно железобетонные. Время было не в силах его выветрить. Он въелся в подземку навсегда.

Эскалатор спускал нас всё ниже. Рекламные щиты мелькали по бокам, провожая всё глубже — в недра подземного города, в одну из самых глубоких систем метро в мире.

В одном из переходов играл скрипач. В обычной жизни, чтобы оказаться на концерте, нужно заплатить немалые деньги за билет, занять своё место в зале и замереть в ожидании. Здесь же концерт возникал сам собой — стоило лишь сделать несколько шагов навстречу музыке.

Музыка лилась сразу со всех сторон, чуть печальная, с долгими нотами, которые тянулись, словно не хотели заканчиваться. Мужчина в зауженном, красивом и модном, однако теперь уже поношенном пальто, с традиционно распахнутым футляром у ног, играл что-то старинное, стилизованное под средневековое и при этом совершенно неузнаваемое.

Он казался совершенно отрешённым, всецело поглощённым таинством рождения мелодии. Не замечая людской суеты, он играл, и всё его тело плавно раскачивалось в такт ритму, словно в медленном, завораживающем танце. Лишь изредка его отсутствующий взгляд скользил по лицам прохожих и возвращался к открытому футляру у ног.

Повинуясь внезапному порыву, я опустил на истёртый бархат сторублёвую купюру — и был вознаграждён сдержанным, полным достоинства кивком маэстро.

Станция «Московская» — арочные своды, белый камень, ионизированный воздух. Сейчас был день, и народу откровенно мало.

Вежливые и лаконичные таблички на разных языках сообщили, что мы находимся в метро (спасибо, Кэп), а именно: на Московско-Петроградской линии.

С тяжёлым гулом подошёл метропоезд. Мы зашли в вагон, который оказался полупустым, и без труда заняли свободные места. Двери с шипением сомкнулись. Поезд дрогнул, ярко освещённая платформа скользнула назад, а вагон, стремительно набирая ход, погрузился в тёмный тоннель.

— Слушай, — сказал я негромко, чтобы не привлекать внимания, хотя в грохоте разгоняющегося вагона никто бы меня и не слышал. — Я сто лет не был в Ленинграде. И столько же — в метро.

Свет в вагоне мигнул, погас, зажёгся снова, Василиса быстрым взглядом осмотрела вагон и только после этого успокоилась.

— Ну и как ощущение? — спросила она, в большей степени, для поддержания разговора.

— Мне здесь нравится, — продолжил я. — Знаешь, этот гул как-то умиротворяет. Наверху вечно какая-то суета. А тут, едешь сквозь темноту, и никому до тебя нет дела. Удивительно успокаивает. Можно, наконец, выдохнуть.

Состав набрал скорость и пошёл ровно, мерно покачиваясь на стыках. Эту умиротворяющую картину нарушало лишь неровное мигание ламп: свет под потолком периодически вздрагивал, на долю секунды погружая вагон в полумрак и бросая на лица резкие тени.

Людей было мало: десяток человек в дальнем конце, женщина с тяжёлыми сумками, мужчина, который, судя по всему, решил, что лучший способ скоротать дорогу — это задремать, приобнимая сумку.

Поезд начал тормозить на следующей станции. Двери раскрылись, и в вагон хлынула толпа народа.

За несколько секунд все сидячие места заняли, однако нас никто не попросил потесниться.

Я настроился на очередной «прогон». На те самые минуты, когда ты ничего не решаешь, а просто позволяешь нести себя вперёд, сливаясь «с потоком», как учила Василиса.

Ситуация намекала на спокойствие, однако — в другом конце вагона что-то изменилось.

Я заметил это краем глаза — движения, слишком резкие для обычной толкотни. В сравнительно статичном вагоне, среди людей, их сумок, шарфов и капюшонов выделялись четверо.

Они были яркими. Кричаще-яркими. Кислотно-зелёные куртки, розовые шарфы, неоново-жёлтые шнурки. На вид — молодёжь лет восемнадцати, с лицами, которые ещё не научились ничего скрывать, и с той особенной наглостью, которая приходит к молодым существам, когда они сбиваются в стаю.

Эти четверо окружили мужика как стая гиен раненого буйвола.

Мужчина-жертва был пьян. Это читалось в том, как он стоял, как держал равновесие, как пытался сфокусировать взгляд. Лицо красное, опухшее, одежда мятая. Состояние, когда человек уже не контролирует ни себя, ни ситуацию вокруг.

— Ты пьянь, — сказал один из подростков, нарочито громко и с явным удовольствием.

— Бухарь, — подхватил второй. — Шваль. Синяк.

Мужик попытался отойти, но его толкнули. Он качнулся, схватился за поручень, но подножка — быстрая, ловкая, отработанная — сбила его с ног. Он рухнул на пол вагона, и звук удара был глухим, тяжёлым.

Подростки засмеялись. Громко, открыто, резко, неприятно для слуха. Один из них держал на вытянутой руке телефон, — снимал всё на видео, наклоняясь ближе, ловя реакцию жертвы.

— Если бы мы были возле Мойки, ты бы пошёл купаться и случайно утонул, — сказал третий, и в голосе его были нотки превосходства. — Калдырь.

Мужик поднялся, что-то бормоча бессвязное, пытаясь отойти к двери. Но они не пускали. Снова толчок, снова смех.

Я смотрел на других пассажиров. Женщина с сумками отвернулась к окну, хотя за окном была только тьма тоннеля. Мужчина, который дремал, вдруг сделал вид, что погрузился в сон ещё глубже. Парень в наушниках уткнулся в телефон, делая вид, что ничего не происходит. И так сделали все — делали вид, что не видят, не слышат, не участвуют. Отходили подальше, отворачивались.

Ничего не происходит. Мы не видим. Мы не слышим. Это не наше дело.

Василиса рядом со мной не отворачивалась, она смотрела внимательно, и я бы сказал — с полицейским профессионализмом. Я заметил, как её пальцы сделали короткое, почти незаметное движение — пасс, который никто бы не различил в полутьме вагона. Её глаза были прищурены, и я вдруг понял, что она не просто наблюдает — она ещё и колдует.

— Эти четверо — шуликуны, — шепнула она так тихо, что услышал только я. — Водная мелкая нечисть.

Я поморщился. Мы все — двоедушники — не любили и почти не использовали слово «нечисть». Звучало оно неприятно и колюче, отдавая церковным ладаном и навевая мысли об осиновых кольях.

Нечисть означает, что мы буквально грязные, грязь этого мира и часть нашей природы — это нечто плохое, скверное.

Мы не знали точно, но фанатикам это слово наверняка нравилось, ведь оно превращало их из маньяков-убийц в «моющее средство».

По этой и ряду других причин мы такое слово обычно избегали и не произносили.

Однако применительно к шуликунам… да, пожалуй, спорить не буду. Эти — истинные мрази. Одно их существование — оскорбление для стихии Воды. Шуликуны не те, с кем можно договориться. Они — стая, которая набрасывается скопом и в своём безумном экстазе способна даже убить. И сейчас эта стая уже нашла себе жертву.

Василиса вытащила телефон. Не выставляя экран напоказ, она сделала несколько снимков, аккуратно ловя в кадр каждого из четверых, чтобы потом их можно было опознать.

Свет в вагоне опять мигнул, но на этот раз провал затянулся. Лампы полностью потухли. Вагон погрузился в полумрак, рассеиваемый лишь косым светом из соседних вагонов — лучи ложились резкими полосами на пол и тусклыми бликами на напряжённые лица.

В полутьме я увидел, как один из подростков — тот, что с телефоном — сунул руку в карман пьяного мужика. Кошелёк. Пара движений, и бумажник перекочевал в широкий рукав кислотно-жёлтой куртки.

Василиса это тоже сняла, но уже на видео.

Вновь смех. Толчок. Мужик снова упал.

Я посмотрел на Василису. Она коротко кивнула, пряча телефон, и я поднялся с места.

Свет так и не включился, и это играло мне на руку. В темноте действовать куда проще. Ещё пару минут назад я растворялся в стуке колёс, наслаждаясь покоем. Я был водой — тихой, гладкой, терпеливой. Но эти мелкие твари умудрились взбаламутить дно. Штиль закончился. Эти выродки исчерпали мой лимит терпимости.

Я шагнул. Вплотную к ближайшему. Удар без предупреждения — в спину, справа, под рёбра.

Без замаха. Коротко.

Утырок выдохнул со свистом. Его повело вперёд, колени подогнулись. Я смотрел, как он оседает, и отмечал про себя: удар пришёлся точно в почку.

Жалко? Нет.

Внутри — пустота. И эта пустота меня устраивает.

Я беру второго за ворот куртки. Другую руку — на горло. Сжимаю. Резко.

Трахея продавливается под пальцами. Доступ к кислороду перекрыт.

Он хрипит. Насмешка сползает с лица, как маска. Глаза лезут из орбит. Сейчас он похож на рыбу, выброшенную на берег за секунду до того, как перестать биться.

Превосходства больше нет в его взгляде. Только страх.

Телефон. Тот самый — им снимал третий.

Он всё ещё снимает.

Я резко вырываю аппарат из его рук. Пальцы у Шуликуна явно крепче, чем у обычного человека. Но слабее моих.

Он ещё не понял, что делать. Не понял, кто я.

А я уже быстрым движением опираюсь серединой тонкого корпуса о поручень вагона. Наваливаюсь всем весом.

Телефон складывается пополам, как книжка.

Пластик хрустнул на сгибе. Экран превратился в сетку надломленного стекла.

Я бросил обломки на пол.

Вагон катился, народ всё так же делал вид, что ничего не замечает, чему немало способствовала полутьма.

— Кошелёк ему отдали, — сказал я негромко, но грозно.

Тот самый, у кого я вырвал мобильник, шагнул вперёд. В тусклом, скошенном свете соседнего вагона его лицо исказилось. Губы поползли вверх, обнажая длинные, нечеловеческие клыки. Дешёвый трюк. Он скалился, всерьёз рассчитывая напугать меня этой клыкастой улыбкой.

— О, приятель, не так давно меня пытался сожрать монстр-обнимака, оплетай. Вот у него были зубы так зубы. И он не нападал толпой на пьяного, он был достойным противником, не то, что ты, мелкий паскудник.

— Ты чё, бессмертный, чё ли? — процедил клыкастый. Он старался казаться борзым, но выговору мешали выставленные напоказ зубы. Было очевидно, что его поведение — лишь жалкая показуха. На самом деле вся эта шайка уже до одури чувствовала страх.

Я не торопился отвечать. Просто позволил своей стихии проявиться в глазах.

В полутьме вагона мои зрачки исчезли, и косой бледный свет заиграл в радужках, делая их сплошными, ярко-голубыми. Цвета ледникового озера. Цвета безжалостной ледяной воды, которая может заморозить насмерть или утопить.

— Ещё и какой, — сказал я. — И если вы не отдадите мужику кошелёк и не свалите, то мы сможем проверить, насколько смертны вы.

В отсветах ламп соседнего вагона было заметно, как до них, наконец, дошло, что на них «наехал» не просто человек, а сильный двоедушник, которого не получится обмануть, запугать или применить свою магию. И не факт, что можно победить в сравнительно честном (если так можно выразиться при соотношении четверо к одному) бою.

Стая, которая только что была уверена в своей силе и безнаказанности, вдруг поняла, что ошиблась и сама находится под угрозой.

Они отшатнулись, единым движением попятились прочь, подальше от меня. Кошелёк шлёпнулся на пол, и типки отступили к дверям. В этот момент свет в вагоне зажёгся — яркий, ровный, возвращающий миру его обычные очертания.

В тот же миг я моргнул, и зрачки стали прежними. Я вообще не любитель подобных фокусов со стихией: бессмысленно тратить энергию на то, чтобы кого-то напугать. Дешёвые визуальные эффекты — удел вот таких мелких шавок. Да и лишний раз светить своей природой ни к чему.

Я помог мужику подняться. Он дрожал, что-то мычал, не понимая, что происходит. Усадил его на сиденье, подобрал кошелёк и сунул обратно в карман его куртки.

Двери открылись. Шпана вывалилась наружу, растворившись в толпе на станции, их кислотные куртки только мелькнули на миг и пропали.

Пассажиры смотрели в пол. Женщина с сумками нашла своё отражение в окне. Мужчина, который притворялся спящим, вдруг проснулся и уставился в телефон. Парень в наушниках пересел дальше по вагону.

Для них по-прежнему ничего не происходило.

Я вернулся на своё место. Василиса сидела ровно, но взгляд её блуждал, она смотрела на пассажиров, на их реакции и возможные угрозы.

— Нет, ну ты же всё видела! — я с притворным сокрушением развёл руками, глядя на Василису. — Я честно пытался плыть по течению. Хотел успокоиться, поймать эту твою гармонию… но эти придурки сами напросились.

Василиса в ответ лишь понимающе усмехнулась.