Человеческое своеобразие в мире товара неустанно преследует Девушку и представляет для неё главную угрозу; «эта угроза фактично может сочетаться с полной уверенностью и беспроблемностью повседневного озабочения» (Хайдеггер)[39]. Эта тревога, являющаяся основной манерой существования тех, кто не может больше населять этот мир, является главной, универсальной и скрытой истиной эпохи Девушки, равно как и самой Девушки. Скрытой, поскольку наиболее часто она прячет у себя дома от глаз посторонних наблюдателей тот факт, что она без конца рыдает. Для терзаемой небытием эта тревога – другое название для одиночества, безмолвия и утаивания, являющихся её метафизическим состоянием, к достижению которого она приложила столько усилий.

У Девушки, как и у остальных Блумов, жажда развлечения основывается на страхе.

Иногда Девушка – это голая жизнь, а иногда – одетая в униформу смерть. В действительности Девушка всегда вмещает в себя их обеих.

Девушка замкнута на себе самой; сначала это очаровывает, а потом начинает раздражать.

Анорексию можно интерпретировать как фанатизм в отчуждённости, который перед лицом невозможности какого‐либо метафизического участия в мире товара ищет доступ к физическому участию в нём, разумеется, неудачно.

Выгода – это единственный видимый мотив поведения Девушки. Продаваясь, она стремится реализовать себя или хотя бы почувствовать, что за неё заплатили. Но этого никогда не случается.

Существует объективность Девушки, но это фиктивная объективность. Она является не чем иным, как противоречием, недвижно застывшим, подобно надгробному камню.

Вне зависимости от её слов, Девушке отказано отнюдь не в праве на счастье, но в праве на несчастье.

Как бы ни была счастлива Девушка в каждой из отдельных сфер собственного существования (работа, любовь, секс, отдых, здоровье и т. д.), она должна оставаться несчастной по сути, как раз потому, что все эти сферы являются отдельными друг от друга. Несчастье является основной тональностью существования Девушки. Это хорошо. Несчастье заставляет потреблять.

Страдание и несчастье, онтологически присущие Девушке, демонстрируют невозможность какого‐либо конца истории: когда люди довольствовались бы существованием в качестве наиболее умных из живых существ, отказались от всякого дискурсивного сознания, всякого стремления к признанию, всякой реализации их негативности; одним словом, невозможность american way of life.

Девушке редко удаётся оставаться в небытии, поэтому она всегда молода.

Когда Девушка слышит о Духе, она звонит своему психологу. Впрочем, у неё есть самые разные слова, чтобы не говорить о метафизике, когда метафизике хватает дурного вкуса, чтобы быть слышимой слишком явно: «психосоматический» – одно из них.

Подобно манекену, которым она непременно, в тот или иной момент, мечтает стать, Девушка стремится к общей невыразительности, экстатическому отсутствию; но образ искажается во время воплощения, и Девушка способна лишь выражать небытие, живущее, суетящееся и сочащееся небытие, влажное небытие, пока её не вырвет.

Девушка оказывается в депрессии, поскольку она хочет быть вещью, как и все остальные, то есть как все остальные видятся ей снаружи, и ей это не удаётся; поскольку ей хочется быть знаком и беспрепятственно циркулировать внутри гигантского семиократического метаболизма.

Вся жизнь Девушки совпадает с тем, о чём она хотела бы забыть.

Девушка наглядно демонстрирует, что не бывает красивой внешности без ужаса, скрытого за этим фасадом.

Видимая самостоятельность Девушки также является абсолютной уязвимостью отдельного индивидуума, слабостью и одиночеством, которые пытаются повсюду искать убежище, охрану и защиту, но нигде не могут их найти. Это потому, что Девушка непрестанно живёт, «следуя за собой», то есть в страхе.

Девушка представляет для нас подлинную загадку счастливого рабства, в которую мы не можем поверить. Тайна радостных рабов.

Вся элегантность Девушки никогда не способна заставить забыть о её неустранимой пошлости.

Несчастье Девушки отвечает за сведение счётов с нелепой постмодернистской метафорой «конца Истории».

Девушка хочет лучшего из всего мира, как жаль, что «лучший из миров» невозможен.

Фригидность является истиной нимфомании, импотенция – донжуанства, анорексия – булимии.

Девушка страдает. Товар терпит фиаско.

В Спектакле, где видимость счастья выступает также в качестве непременного условия счастья как такового, на обязанности имитировать счастье основываются формулы всех страданий.

Полупрозрачное небытие Девушки свидетельствует о ложной трансцендентности, которую она воплощает.

Девушка преследует сама себя, и у неё всегда получается сбежать.

Девушка – это эмблема экзистенциальной тревоги, которая выражается в безосновательном чувстве постоянной опасности.

Спектакль не против поговорить о нищете сексуальности, чтобы заклеймить неспособность людей обмениваться самими собой подобно идеальным товарам. Это правда, что непоколебимое несовершенство рынка обольщения является причиной для беспокойства.

Анорексичка презирает вещи этого мира единственным способом, который может сделать её более презренной, чем они.

Крайнее распространение мужской импотенции, женской фригидности или вагинальной сухости может быть непосредственно понято как противоречие капитализма.

Анорексия выражает в товарной сфере наиболее невоздержанное отвращение к этой сфере, как и к пошлости всякого богатства. Все телесные проявления Девушки выражают неудержимое желание отменить материю и время. Девушка – это бездушное тело, которое мечтает быть бестелесной душой.

Анорексию следует рассматривать как нечто большее, чем модную патологию: как желание освободить себя от тела, полностью колонизированного символическим товаром, свести к нулю физическую объективность, которой Девушка полностью лишена. Но в конце концов это приводит лишь к созданию нового тела из отрицания тела.

Девушка подвержена тому, что можно было бы назвать «комплексом ангела»: она стремится к совершенству, которое состоит в бестелесном создании. На дисплее своих весов она может прочитать односторонность товарной метафизики.

Анорексичка по‐своему ищет абсолют, то есть она ищет худший из абсолютов худшим из способов.

Абсолютная уязвимость Девушки подобна уязвимости торговца, чей товар может быть украден любой неподконтрольной силой.

Девушка – это «метафизическое» создание в искажённом, современном смысле слова. Она бы не подвергала своё тело подобным испытаниям, столь жёстким покаяниям, если бы не боролась с ним как с демоном, если бы она не хотела подчинить его форме, идеалу, мёртвому совершенству абстракции. Разумеется, эта метафизика в итоге является лишь ненавистью к физическому, понимаемому как нечто полностью отделённое от метафизики.

Девушка является последней попыткой товара превзойти самого себя, которая окончилась провалом.