Итак, вот что необходимо для особой теософии Юнга.

И Боговоплощение, и дальнейшее развитие были давно свершившимися фактами в подлинной истории души. Их реальность нужно было отрицать, их нужно было упразднить посредством (1) тезиса об односторонности христианского послания и (2) тезиса об отсутствии психологической значимости фактического развития западной культуры. Последняя была осуждена как выражающая лишь эго-сознание и абстрактную рациональность, в то время как душа нашла прибежище в таких областях, как гностицизм, алхимия, еретические движения, современная римская католическая церковь, и, конечно, внутри человека во всем известном «бессознательном». То, что уже произошло и стало реальным в прошлом, должно было (3) быть спроецировано в будущее как новая программа, при этом ретроградное движение облекалось в свою противоположность, утопию. То, что должно было иметь форму душевной истины, должно было (4) быть заново истолковано как позитивно-подлинное событие и опыт эмпирического человека (конкретное всеобщее должно было быть сведено к частному случаю). Наконец, (5) Бога, который уже дистиллировался и выпарился в Духе и Любви, нужно было ремифологизировать, найти ему новую форму выражения; это было равносильно мнению, что ядро христианского послания, логика Любви или, как выразился Юнг, «Евангелие любви», было «односторонним» и должно было быть дополнено «Евангелием ужаса»[238]. Юнговское послание о том, что Бог не умер, неизбежно должно оторваться от логики Любви и принести «благую (?) весть» о том, что «Бога можно любить и нужно бояться»[239], ^XXIV.

Рычагом для этого свершения стала идея о реальности зла и о том, что важный психологический вопрос, с которым мы сталкиваемся сегодня, – это зло. Зло – краеугольный камень в теософском здании Юнга. Тема зла в мысли Юнга берет свое начало не в феноменологии, не в эмпирическом наблюдении, в соответствии с которым зло является главной темой души, притом что сегодня это не так (за исключением случаев некоторых фундаменталистов, которые говорят, например, об «империи зла» или «оси зла»), но должна быть понята с точки зрения ее causa finalis, функциональности, которую она имеет для здания юнговского мышления о религии и Боге. Зло было абсолютной необходимостью для его проекта разоблачения христианства как одностороннего.

Объявив зло страшным вопросом, с которым столкнулся современный человек, и страстно отвергнув идею зла как privatio boni, можно было воскресить дьявола как персонифицированное воплощение зла и, выходя далеко за рамки вопроса о дьяволе, закрепить обновленный языческий, мифологический способ мышления в категориях персонифицированных фигур. С исторической точки зрения дьявол, конечно, уже давно устарел, даже больше, чем Бог. Но кроме Бога, который для современного человека не имеет практической укорененности в реальной жизни, злое поведение и склонности – то, что мы называем Тенью, – все еще остается опытом конкретным и чрезвычайно осязаемым. Таким опытом реальности злых поступков или мотиваций Юнг смог зацепить психику современного человека, затронуть его уязвимость, его не осознаваемое чувство вины, подкрепляемое подпороговым ощущением теневого аспекта и чувства неполноценности. Зло обретает эмоциональную заряженность. Абсолютная нравственная оппозиция и безнадежное «столкновение обязанностей» приводят человека в страшное, но необходимое положение («между молотом и наковальней») и фактически загоняют его в угол, вковывают в позитив.

С одной стороны, это может быть использовано для того, чтобы поднять зло до уровня квазиметафизической субстанции, дьявола как реальности. С другой – это алхимическое застывание и слияние человека в его позитивности и есть индивидуация в юнговском понимании. Индивидуация означает, что психологическое переводится в нечто психическое, в нечто буквальное (процесс, направленный на онтическую личность), что душа низводится и сводится от логической негативности к позитивности. Душа (как Самость) не могла быть только «подлунной» и иметь свое место только посмертно, в вечной жизни там. Она должна была быть непосредственной здесь, в этой жизни, как психическое событие^XXV.

Но такого рода положительная индивидуация была в то же время воплощением Бога в эмпирическом человеке, в тварном человеке, человеке как буквальном индивидууме. Одно происходит только как другое. Бог тоже должен был стать позитивным опытом, буквальным. Ему недостаточно быть чем-то в душе или для души, в вере и в потустороннем мире. «Я не верю, я знаю». Юнг, очевидно, полностью осознавал, что для души Бог умер. В логике души Бог был устаревшим. Поэтому Бог может быть спасен или воскрешен только в том случае, если он поселится в эмпирическом человеке (а не в душе), то есть как нечто позитивное, как наше знание (больше не как вера, Любовь и надежда), как непосредственный фактический опыт (Urerfahrung) буквального человека. Вот почему психология – фактически психологизм (психология антропологизированная, персоналистическая) – была необходима. «Я всецело убежден в том, что настоящая проблематика отныне и до неопределенно далекого будущего будет сугубо психологической»^XXVI. Бог должен был воплотиться (в новом смысле Юнга) через индивидуацию человека, так же как индивидуация могла произойти только через воплощение Бога в эмпирическом человеке.

Юнг не мог желать новой религии. Ему было ясно, что времена религии, церкви, веры прошли. Вернее, он не мог хотеть религии в ее логической форме. Ему нужно было сохранить ее в форме «современной психологии», «психологии бессознательного». И тем пространством, где все это должно было произойти, где должно было разыграться настоящее действие, стало внутреннее эмпирическое человека, его бессознательное, существующее «в опасной близости к человеческому “я”»[240]. Понятие «Бог» должно было быть упрятано в «бессознательное», получив убежище в абсолютной приватности внутреннего опыта конкретного индивида, ибо ему больше не могло быть места в общественном «официальном» сознании и в общей логике современности. Только в «бессознательном» и в уединенности внутреннего опыта Бог был недосягаем и защищен от сознания и критического разума, а понятие Бога стало абсолютно безотчетным и неприступным, потому что оно было просто субъективным: «Бог – это непосредственное переживание глубоко первобытной природы, один из самых естественных продуктов нашей психической жизни, как пение птиц, как свист ветра, как шум прибоя. <…> Можно просто радоваться, пребывать в счастливом расположении духа, даже если не можешь объяснить, почему; и, разумеется, никто не сможет доказать, что ты несчастлив или что ощущение счастья есть иллюзия»[241]. Воплощение должно было стать положительным фактом в тварном человеке. Ему не позволялось быть подлинно психологическим: меркантильной реальностью, строго умопостигаемой, логикой Любви и прежде всего истиной. Пение птиц – это не момент истины. Это всего лишь естественное событие, а ощущение счастья – субъективное состояние.

Юнг, как мы видели, оперировал абстрактной бинарной оппозицией между чистой идеей и позитивностью. Для меркантильной логики души, которая не является ни просто интеллектуальной, ни позитивной, но все же реальностью, а именно реальностью абсолютной негативности, в его мышлении не было места, по крайней мере в его мышлении о Боге.

«Подходит человек виновный, а потому он и избран родильным местом прогрессирующего воплощения»[242]. Более того, Бог прямо зависит от тварного человека и от его высшего сознания, чтобы осознать Свою, Божью, полную реальность, включая Свою тень. Именно зло, тень придает – таков тезис Юнга – трехмерную конкретность, земной вес и позитивность тому, что иначе было бы лишь абстрактной мыслью, и заставляет Бога спуститься к эмпирическому человеку.

Поскольку идея «Бога» как доброго и любящего Отца для современной души уже давно стала сентиментальным штампом, совершенно неубедительным, пустым и пресным, нетривиальные идеи Юнга о реальности зла и необходимости «Евангелия страха» были призваны вернуть вопросу о Боге психологическую актуальность. А то, что Юнг задействовал психологический ум с целью «перенести антиномию [между добром и злом] внутрь самого Божества»[243], привлекло внимание к этой обширной проблеме и тем самым помогло отвлечь ум от того, что это существо, Бог, в котором должна была быть помещена антиномия, больше не было для него реальным. Если дьявол, или зло, снова стал реальностью, и, если, кроме того, зло должно было быть внутренним по отношению к Богу, потускневшая идея Бога тоже обретала кажущуюся реальность.

Только интегрировав зло как субстанцию (или как его персонифицированную и мифологизированную форму, дьявола) в саму природу Бога в качестве одного из неотъемлемых аспектов последнего, можно было психологически реанимировать идею Бога и вновь придать ей кажущуюся реальность, идею Бога, которая ко времени Юнга стала лишь воздушной реминисценцией того, во что верили в прежние эпохи.

Бог воспринимался Юнгом прежде всего не как истина и не как знание, прозрение, откровение, а как сила: как «воля»[244], «великое противостояние»[245], нечто, характеризующееся «большой долей нуминозности»[246], нечто, «что ставит нас в противоречие с самими собой»[247]. Как то, что переступает через нашу собственную человеческую волю, оно, очевидно, само по себе уже является «противником»! Прототипическое построение этой концепции Бога, по-видимому, произошло на двенадцатом году жизни Юнга, когда ему, совсем еще мальчишке, пришла мысль о том, что прекрасный Базельский собор будет разбит огромным экскрементом, сброшенным Богом, и он отреагировал вопросами: «Но кому-то это нужно? Кто-то хочет принудить меня думать о том, чего я не знаю и не хочу знать. Я подчинен какой-то страшной Воле… Я этого не делал и не хотел, это пришло, как дурной сон… То, что случилось, не в моей власти»[248]. Можно продемонстрировать^XXVII, что, по крайней мере в этом случае, вся идея «ужасающей Воли», вынуждающей его думать о том, о чем он не хочет, является порождением Юнга-отрока. Эта непреодолимая сила ни в коем случае не была спонтанным переживанием, «феноменом» (чем-то, что проявилось само собой). Скорее, Бог – в качестве такой «противоположной Воли» – был лишь проекцией и ипостасью его сопротивления, его отказа (то есть его собственной противоположной Воли) думать самостоятельно, исходя из потребностей своего внутреннего созревания и в стремлении перестать заблуждаться, представляя себя до сих пор в милом сердцу детском раю, в детской невинности. Но если «Бог как ужасная противоборствующая Воля» был в это раннее время результатом собственных ухищрений Юнга, то вполне вероятно, что эти ухищрения были также логическим истоком его зрелых идей о Боге^XXVIII. И тогда мы сразу же видим, почему интеграция зла в природу Бога была для него необходимой. Реальность этого Бога, рожденного в результате мощного сопротивления самого Юнга, зависела от характера «противника»^XXIX.

Через свое «воплощение», говорил Юнг, этот Бог окажется в «слишком опасной близости от [человеческого] эго». Последовавшая за этим опасность была инфляцией (когда эмпирический человек отождествлял себя с Богом). Юнг смог структурно, логически избежать опасности инфляции, лишь прибегнув к диссоциации. Он должен был разделить идентичность Я на эго и самость. Вопреки фактическому значению слова «Самость», которое как рефлексивное местоимение отсылает к субъекту (Я), Самость должна была стать полноправным другим по отношению к эго, не-Я. Точно так же сознание должно было быть искусственно разделено на две части – само сознание и его «другое», «бессознательное». Хотя для Юнга Бог воплотился в эмпирическом, тварном, виновном человеке, он воплотился в нем не как сознательная личность, а только в его бессознательном в качестве символа Самости. Отложив воплощенного Бога в бессознательное, Юнг, разумеется, вынужден был жить с фундаментальной диссоциацией, но взамен получил преимущество: ему не пришлось выдвигать никаких собственных метафизических претензий или выступать в качестве религиозного учителя. Все, что он делал, так он по крайней мере думал, – это невинно описывал факты, свои эмпирические наблюдения за Самостью или образами Бога в бессознательном, «Христом внутри». Он был всего лишь ученым, излагающим свою теорию, основанную на фактах.

Диссоциация – это знак того, что юнговский проект индивидуации как воплощения Бога в эмпирическом человеке не работает. Как содержание «бессознательного», Самость, или воплощенный Бог, так же «только идеален» и так же недосягаем для эго, как церковный Бог был для традиционного верующего до интеграции в его образ дьявола. Воплощение не может быть единым в эмпирическом человеке, если только оно действительно не произойдет с его Я, что, однако, произойти не должно, поскольку это было бы равносильно инфляции и психозу. Диссоциация отменяет «эмпирико-фактический» аспект воплощения в юнговском понимании. И именно так проявляется логическая негативность души, когда она становится позитивизированной (бессознательное, Самость как не-Я).

Мы увидели, что юнговские идеи о зле – это не только и, возможно, не столько теоретические идеи или прозрения. Не менее важна и психологическая функция, которую они выполняют для психологии Юнга и для него лично. Все размышления Юнга о Боге, воплощении, Троице носили характер утопической программы. Все было подвешено в воздухе. Идеи зла и тени имели опору в конкретном личном опыте каждого человека. Как таковые, они имели психологическую функцию (психическую, для нашего человеческого чувства) обосновывать утопические взгляды Юнга в эмпирической реальности. Это было глубочайшим желанием Юнга: придать реальность тому, что он (бессознательно) считал утопией или просто идеологией, собственной контрафактической программой (спасение Бога в современности) вопреки тому, что он понимал на самом деле^XXX.

Отсюда понятна та одержимость, с которой Юнг боролся против идеи privatio boni. Очень интересно наблюдать, как Юнг всеми силами пытается рационалистически аргументировать и опровергать эту идею, как если бы она была не психологической, а интеллектуальной выдумкой. Ему нужно было показать, что это ошибочная идея. Но это непсихологично – так же непсихологично, как и настаивать на том, что, например, «девственное рождение» – это неправильная идея. Правильное и неправильное – категории для психологии ложные. Сам Юнг однажды предупреждал об искусственном разделении мудрости на истинную и ложную, о том, что человек придерживается «спасительного заблуждения, согласно которому одна мудрость хороша, а другая плоха»[249]. «Как психологи мы занимаемся не вопросом истины, а живыми силами, живыми мнениями, которые определяют поведение человека. Верны ли эти мнения или нет – это уже другой вопрос»[250]. Когда он высказывал эти мысли, он говорил как психолог. Но когда речь заходит о зле и Боге, Юнг психологом быть перестает, даже если его интеллектуальный аргумент против privatio boni заключается в том, что она психологически ложна, вредна для психики. Privatio boni может быть метафизическим утверждением, но не является ли оно как таковое также «душевным фактом, который не может быть оспорен и не нуждается в доказательствах»[251]? Это прежде всего психологический феномен, душевная истина многих веков истории души на Западе. Спорить за или против феномена абсолютно бессмысленно. Но именно потому, что это прежде всего феномен и лишь во вторую очередь – рациональное философское обоснование этого феномена, Юнг так страстно и навязчиво атаковал его и доказывал его ошибочность, как если бы это была всего лишь интеллектуальная теория. Ему нужна была обожествленная «противостоящая воля», иначе его сопротивление собственному прозрению истинности современности потеряло бы кажущуюся оправданность. Его программа, в конце концов, была контрафактической.

Но то, что зло – это privatio boni, вполне логично в рамках логики Любви. Для этой логики зло – не субстанция, не тело, не конкретные желания, влечения или страсти. Оно не является чем-то онтическим, природной «сущностью», как «тень». Природа не является ни добром, ни злом. Нет, зло – это нечто логическое и, как таковое, отрицательное: человек не отрицает свои естественные импульсы и натуралистические образные перспективы, не ставит себя под сверхчувственные этические законы, не смиряется до конца и не (логически) прогибается под зло в мире. Это отказ вновь и вновь преодолевать свой «первородный грех»^XXXI, поднимаясь в сферу логоса.